«Минуточку, офицер...»

Да, конечно. У тебя были проблемы со здоровьем.

«Ты меня знаешь?»

«Да, нет конца бедам, что обрушивает на меня провидение».

«Да-да, но можешь рассказать мне про меня? Типа — кто я такой?»

«Кто ты такой? Да ты давно потерял человеческий облик. Так что давай к делу — у меня тут есть вещи поважнее».

«Ничего не знаю о провидении. Хотел обсудить с тобой медицинский вопрос».

«Так давай к делу. Время не ждет».

«Прости, что я тебя донимал...»

«Ой, избавь меня от пьяных слюней и переходи к делу. На что жалуешься?»

«Ты хотел сказать „победам“, верно? Ты ведь купаешься в софитах моей славы».

«Да-да, купаюсь в твоей славе. Тону буквально. Скажи, будь добр, на что жалуешься, пока я тут совсем не утонул».

«Да, в трудное время живем. Ну хоть конец ему пришел. Приходит...»

«Твоему — может быть. Я рассчитываю на то, что мои легкие серьезно переживут твою печень. — Он умолкает. — Такая себе победа».

Когда он говорил, что радоваться тут нечему, он имел в виду свою долгую жизнь — или твою короткую?

И то, и другое. Но не льсти себе: он тебе не сочувствует.

Не льсти себе — он не будет по тебе скучать.

«Ты можешь мне хоть чем-нибудь помочь?»

«Что, хочешь сдать еще одну клинику крови, — чтоб я рассказал тебе, насколько все плохо по всем фронтам? Хочешь перечень всего, что у тебя в организме разваливается?»

«Да. Хочу знать правду!»

«Хочешь честно, вот совсем честно? Бросай пить, принимай магний и витамин D. Наш участок — не дом престарелых. У нас нет денег возиться с вышедшими в тираж звездами».

Так дело в политике! Тобой пренебрегли по политическим причинам...

Деньги наверняка достаются какому-нибудь старому, склизкому...

«И нет, я не хочу слушать на эту тему политический комментарий. У меня вообще-то есть работа. Какой-то болван склеил себе веки цианоакрилатом. На вид — Мак Торсон».

«Да ты че, док, это не криоакцилат... это суперклей».

Цианоакрилат — это и есть суперклей.

«Мысль твою понял. Можно и просто вернуться к работе».

«Давай. Мне пора. Какой-то болван цианоакрилатом себе веки склеил. Похож на Мака Торсона, но сказать сложно — глаза опухли...»

«Нет, кажется, я сейчас это не перенесу...»

«Я плохо себя вел. Меня нужно наказать».

«А, это ты. Знаю в Джемроке одну женщину, которая такое умеет... но она не заслуживает пытки тобой. Удачи, детектив».

«Я потерял память. Совсем».

«Не удивлен — если вспомнить, сколько ты жрешь наркотиков и алкоголя».

В его голосе нет удивления. Только безразличие и превосходство.

«Ты не удивлен? Ладно. Что-нибудь еще?»

«Что еще? Я не мозгоправ. Подумай о плюсах: у тебя теперь совсем новая жизнь. Используй ее с умом».

Трудно сказать, не верит ли он вам — иль не переживает.

«А потом этот коновал Готлиб, воняя шнапсом, вызвал меня в свою пытошную... — Офицер Фишер нынче в настроении рассказывать байки — и продолжает: — И я его спрашиваю: „Ты уверен, док?“ — а он такой спокойно: „Ага, если болит, то надо вырезать...“»

«...и вырезал у меня аппендикс прямо там — туса в соседней комнате и закончиться не успела. Я бредил от боли и выпитого шнапса, но, помню, подумал: швец Готлиб знатный...»

«И лишь спустя месяц, когда мне выпала возможность нормально его поблагодарить, выяснилось, что он об этом ничего не помнит. В этом весь Готлиб. Вот честное слово, сам черт ему не брат. Грянули!» Звон пивных стаканов тонет в гуле голосов...

«По-моему, у меня инфаркт...»

«И ты выжил! Поздравляю. Ходить можешь?»

В некотором роде. Но господи, как же жжет в груди...

«Да...»

«Еще лучше! Что-нибудь еще? Я бы особо не переживал. В твоем возрасте у полицейских часто проблемы с сосудами. И вообще, смерть — естественная часть жизни».

Прими это. Тело — это вещь, а вещи ломаются. Сделай со своим, что получится, пока не поломалось все остальное.

«Откуда ты знаешь, что это я?»

«Не знал. Теперь знаю. Как там пьянство?»

«Отлично! Очень помогает мне с делом!»

«Отлично. Возьми с полки пирожок. У меня тут вскрытие. Вскрываем некоего Честера Маклейна, погибшего от отравления рыбой».

«Еб твою... я не умер, просто болит же!»

«Я решил завязать. Совсем. Навсегда».

«Рад слышать. Как закончишь с делом, заходи — пущу кровушку, гляну — выясним, на какое „всегда“ хватит твоей печени».

«Не хочу об этом больше говорить».

«Отлично. У меня тут вскрытие. Вскрываем некоего Честера Маклейна, погибшего от отравления рыбой».

«Я очень, очень стараюсь не пить».

«Док, мне разбили сердце».

«По-моему, у меня развилась повышенная светочувствительность...»

«Это потому что у тебя похмелье — даже от исходящих от тебя радиоволн разит бухлом. — Он умолкает. — А глаза дергаются?»

(Соврать.) «Нет».

«Хорошо. Вышло бы неловко, если бы твои эксперименты с давлением повредили твоему зрению. Ну, неловко для тебя».