«Для чего я ее использовал...» Он смотрит тебе прямо в глаза. «Я использовал ее, чтобы…

«Да, Клаасье. Имени ее ты не слышал, так?»

«Я не могу отсюда услышать то, что говорят в городе».

«Ты ее знаешь, так ведь? Она состояла в интимных отношениях с жертвой. С наемником».

«С жертвой...» Он отворачивается от белоснежного цветочного поля и замолкает. Мышцы его челюсти сводит судорогой.

Его лицо сводит судорогой. Это похоже на кривую улыбку. Хоть и непроизвольную. Он вот-вот взорвется...

Не оставляй никаких хвостов. Пусть выкладывает все до конца.

Почти получилось. Но нужно еще. Еще одно усилие. Ну, может, два...

«Ландыши за окном убитого! Я видел их здесь». (Указать на цветы.)

«Проклятые ландыши...» Он смотрит на цветочное поле. «Весь остров теперь белый...»

«Ладно. Давай на секунду притормозим. Скажи-ка...»

«Ты запутался, droite. Запутался...» Он качает головой. На его голове и подбородке все еще осталось несколько пучков седых волос...

«Ты сделал это, потому что ты на стороне профсоюза, так? Твои мотивы были политическими».

«Профсоюз дебардёров — это просто социал-демократическая лужа мочи, а жирная буржуйская свинья, которая ей управляет...» Он качает головой.

«Клэр? А что с ним не так?»

«Социал-демократам нельзя доверять. Они все педерасты и бабы. Настоящие наши враги».

Старику знакомо это имя. Здесь есть смысл покопаться. Но потом. Не сбивайся с темпа, продолжай давить...

«Это сделал ты. У тебя была возможность и мотив. Все кончено».

«Кончено? Все было кончено, когда начали бомбить побережье... Когда людские тела разрывало на части. Для нас все закончилось именно тогда». Он смотрит сквозь тебя.

«Вы, ублюдки, никак не поймете. Артиллерия, кровавый туман... Когда интересы их класса оказываются под угрозой, уровень жестокости становится недосягаемым».

«Мне жаль, что так случилось, — мягко произносит лейтенант. — Но мы не на стороне Моралинтерна. Мы граждане Ревашоля, как и вы».

«Вы — враги, — хрипит он. — Стражи либерального рыночного режима».

Знаешь, что может по-настоящему его разозлить? Если ты скажешь:

«Мои взгляды в десять раз радикальнее твоих. Я радикальный центрист. Я поддерживаю порядок».

«Порядок? Ты называешь это порядком? На улицах стреляют каждые двадцать секунд. Детишки играются с оружием, пока на них ведут охоту... сраные педофилы...» Он захлебывается собственными словами.

Ты видишь перед собой убийцу. Задыхающегося от немощного взрыва собственного голоса. Слова у него закончились, он только изо всех сил пучит глаза.

Для него весь мир — это застопорившийся механизм. За всю историю он видел только один проблеск света. 44 года назад.

Этот приступ ярости будто освободил его. В глазах зажегся слабый огонек, похожий на мерцающую аварийную лампочку в конце коридора.

Ну, еще немного. Совсем чуть-чуть...

«Скоро у нас будет парламент. Он обеспечит безопасность рынка и порядок на улицах. Это и есть настоящая демократия».

«Обеспечит порядок... Этот твой парламент забьет последний гвоздь в крышку гроба. Нихера он не обеспечит. Рынок — это развалина, построенная на бедах и страданиях...» Он захлебывается собственными словами.

«Ты прав. Я коллаборационист, но я по крайней мере хоть что-то делаю. Охраняю покой граждан. А ты только разрушаешь все вокруг».

«Порядок? Ты называешь это порядком? На улицах стреляют каждые двадцать секунд. Война все еще идет, только вот мы ее проигрываем...» Он захлебывается собственными словами.

«Я знаю, что случилось с этим городом. Вы, бешеные фанатики, сровняли его с землей и загубили 50 миллионов человек».

«200 000! 200 000 максимум. Эти цифры — просто бред, — шипит он. — А после высадки погибли миллионы, десятки миллионов! Их кровь на ваших руках...» Он захлебывается собственными словами.

«Мне плевать. Плевать, что было 50 лет назад. Мы живем в настоящем, и я должен обеспечить безопасность этого города».

«Безопасность? Ты называешь это безопасностью? Это разгром! На улицах стреляют каждые двадцать секунд. Война не окончена, только вот мы ее проигрываем...» Он захлебывается собственными словами.

«Я такой же ревашолец, как и ты. Я не работаю на псов из Дельты. Я разрушаю систему изнутри».

«Разрушаешь систему изнутри... Ты просто бешеный пес, который лижет яйца сильным мира сего!..» Он захлебывается собственными словами.

«Эй, слышь, мы не с ними, — выплевывает мальчишка. — Мы, бля, тут представляем Западный Ревашоль».

«Ты заодно с врагами, парень... — хрипит он. — Сраный страж либерального рыночного режима».

«Интересно, какой марки у тебя обувь?»

«Вас, индивидуалистов, только это и интересует... Какая разница, какой марки у меня обувь? „Санса...“, — он смотрит на свои заляпанные грязью кроссовки. — „...что-то там“».

«Господин Дрос, покажите, пожалуйста, подошвы».

«Имбецилы, блядь...» Старик вытягивает ногу. Подошву старых, заношенных кроссовок покрывает черно-белый спиралевидный узор.

Изготовитель — «Сансарик», модель «Корбей», размер 43.

Узор отличается от необычных следов с горизонтальной полоской, которые ты видел на пыльном полу тайной комнаты. Однако размер, похоже, совпадает...

«Размер совпадает, но узор совсем другой...» Лейтенант пришел к тому же выводу.

Погоди, все может быть гораздо проще...

Мессир, не обязательно ему носить их сей момент.

«Ты мог переобуться. Это вовсе не означает, что ты не обшаривал окрестности рядом с номером, в котором погибла жертва».

«Мозги не перетруди». Он прищуривает на тебя сочащиеся ненавистью черные бусинки глаз. «Я смотрю, ты из кожи вон лезешь, чтобы угодить своим хозяевам. Они, должно быть, очень любили эту подохшую тварь...»

Вы с лейтенантом обмениваетесь быстрыми взглядами, и он кивает, показывая, что понял...

Те отпечатки принадлежат ему — ты видишь это по рыскающим движениям его глаз...

Старик опускает взгляд на свои следы на покрытой пеплом от костра земле. Он внезапно замирает, будто пережидая какие-то странные внутренние процессы. Налетает порыв ветра. Вдали слышны крики чаек.

Ты почти его дожал. Последнее усилие...

Еще. Он расколется, но нужно надавить еще.

Вы с Куно обмениваетесь быстрыми взглядами, и он кивает, показывая, что понял...

Проще? О нет. Еще одна упущена возможность связать все воедино!

«Проклятые отпечатки... Они везде. Ненавижу...»

Лейтенант приподнимает бровь.