Старик не отрываясь смотрит на тростник. На его лице не отражается никаких эмоций. Он…

«Нет, не достаточно, — шипит он. — Вся огромная мощь международного капитала — весь страх, весь ужас — обрушились на Ревашоль. Целые улицы взлетали на воздух... дома рассыпались в пыль». Он лихорадочно взмахивает руками, а потом замолкает.

«Черная магия?»

«Вся мощь международного капитала в едином порыве — вся алчность, все ужасы мира, — обрушились на Ревашоль. Целые улицы взлетали на воздух, а дома рассыпались в пыль. Мы были на вышке...» Он указывает на нее рукой.

«...лежали скрючившись на полу. Артиллерия находилась в восьмидесяти километрах от нас, в Озонне, но я знал, что коммуна не выстоит. Нас всех обратят в пепел. Поэтому я сказал, что зайду в штаб...» Он смотрит на восток.

Всепоглощающий стыд так и не оставил его. Даже мочки его ушей покраснели от стыда за то, каким жалким он стал.

«И что потом?»

«Я убежал. Перебрался через пролив по натянутой цепи и спрятался на берегу. В подземном бункере. Как последний слабак... как мышь. Всю ночь вздрагивал от взрывов, а утром трясся от звука вращающихся винтов — шух-шух-шух...» Он поднимает глаза к небу.

Воздушные суда. Многовинтовые воздушные суда, которые использовали во время высадки.

«Воздушные суда?»

«Аэростаты. Высадка началась. Я выбрался наружу — и попал в ад. Корабли закрывали все небо. Шипели, кружили, выгружали десант. Цепь оказалась под водой, обратно мне пришлось добираться вплавь. Укрепление тоже было наполовину затоплено, разрушено».

«Все, кто был на нижних уровнях, утонули; всех, кто был на верхних, разорвало на куски. Зенитное орудие дало сбой, как и я. Я оставил их безо всякого идеологического руководства...» Он открывает глаза и смотрит прямо сквозь тебя. «Это было по-настоящему. Я видел это. Видел это в реальности».

Какой-то великий ужас. Хуже любого, что тебе когда-либо приходилось видеть.

«Вот теперь точно достаточно».

Старик больше ничего не говорит. Его черные глаза продолжают смотреть сквозь тебя, куда-то далеко-далеко. Он медленно встряхивает головой, избавляясь от видения.

Его глаза почернели от того, что им довелось увидеть.

«Видел что?»

«Как маска гуманизма падает с лица капитализма. Ее приходится снять. Снять всего на секунду. Чтобы сделать дело. Чтобы уничтожить все, что тебе дорого. Всю надежду, всю доброту в мире».

«А потом ты видишь это. Пока рвут на части и забивают до смерти твоих друзей... самых добрых, самых храбрых в мире людей, — он на секунду замолкает. — Ты видишь страх и жажду власти в глазах врага. И ты понимаешь».

«Что?»

«Что буржуи — это не люди».

«Да ты с ума сошел».

«Сейчас неподходящее время, детектив...» — осторожно произносит лейтенант.

«Я должен был. Должен был с этим бороться. Я не мог позволить себе остановиться...» Старик замолкает. Его черные глаза продолжают смотреть сквозь тебя, куда-то далеко-далеко. Он медленно встряхивает головой, избавляясь от видения.

«Вот теперь точно достаточно».

Промолчать. Дать ему договорить.

«Я должен был. Должен был с этим бороться. Я не мог больше останавливаться...» Старик замолкает. Его черные глаза продолжают смотреть сквозь тебя, куда-то далеко-далеко. Он медленно встряхивает головой, избавляясь от видения.

«Я всегда это подозревал...»

«Что это такое было?»

«Воздушные суда. Я выбрался наружу». Он закрывает глаза. «И попал в ад. Высадка закончилась. Цепь оказалась под водой, обратно мне пришлось добираться вплавь. Укрепление тоже было наполовину затоплено. Разрушено».

«Но ни в какой штаб ты не пошел».

«Нет. Я перебрался через пролив по натянутой цепи и спрятался на берегу. В бункере. Как последний слабак... как мышь. Всю ночь вздрагивал от взрывов, а утром трясся от звука вращающихся винтов — шух-шух-шух...» Он поднимает глаза к небу.

«И когда именно это случилось?»

«Что такое реакция?»

«Мелкобуржуазный ужас. Он есть в каждом».

«Никакая это была не реакция. Ты просто испугался».

«Это одно и то же... Ты этого не видел. По-настоящему, в самом существе. Этого нельзя не испугаться».

Все еще неясно, что такое это. Он перескакивает с одного на другое и не ждет, что ты его поймешь.

«Понимаю. Коммунисты по природе своей трусы. Качество заменяют количеством».

«Ты этого не видел. Истинного лица своего хозяина, его сущности. Этого нельзя не испугаться».

«Понятно».

«Хорошо. Я не стал бы ничего объяснять прихвостню капиталистов».

«То есть — еще раз — ты скрывался здесь целых 43 года?»

«43 года и 10 месяцев».

«Это безумие».

«Человек не должен так жить, но мне пришлось...» Его лицо искажается от боли. «...Я не мог просто забыть обо всем. Не мог просто забыть то, что видел».

Он просто не мог...

«Ты не мог сдаться».

Он кивает.

Но теперь это возможно.

«И чем вы занимались все это время?»

«Прятался, рыбачил, ждал...» Он смотрит в сторону моря.

Наступает ночь... На рю-де-Сен-Гислен горят водородные уличные фонари, и от их золотого света расползаются в разные стороны черные тени. Вдали от моря, в Джемроке, запутанная сеть улочек кажется абсолютно черной — просто череда неосвещенных закоулков. Над 41-м участком собираются плотные кучевые облака.

Из кафетерия «Танцы в тряпье» выходят двое полицейских. Сателлит-офицер Жан Викмар рассматривает черные следы от сгоревших букв на мозаике площади.

Патрульный офицер Жюдит Мино указывает на запад. «Рыбацкая деревня...» Она бросает взгляд на часы. «Встреча через 15 минут. А идти туда 10».

Полицейские уходят, оставляя позади все еще тлеющую надпись. «ОДНАЖДЫ Я ВЕРНУСЬ К ТЕБЕ».

«Всегда ждал». Старик отрывает взгляд от берега и смотрит на тебя.

«Чего?»

«Ее возвращения».

«Кого ее?»

«Девчушки Революции».