«Долорес Деи — светоч гуманизма, интернационализма и социального государства —…

Брат, ты лучше поставь меня к стенке и расстреляй. У меня нет слов, чтобы описать, как я подвел тебя.

«Ты не поцеловала меня в ответ».

Она тяжело вздыхает, словно от неожиданного приступа боли, и отрицательно качает головой.

Ничего не говорить и просто стоять, как срамной уд.

Она снова качает головой. Вечерний ветер ерошит ее волосы и разносит старые газеты и обертки от фастфуда по улице...

«Мир должен рухнуть. Сейчас же».

Он не рухнет. Он продолжает жить. Дети бегают по переулкам. Голуби взлетают в небо. Она снова качает головой, и вечерний ветер ерошит ее волосы.

«Мне очень нужно было это сделать. Извини».

«Я думал, ты поцелуешь меня... я знаю, что ты еще любишь меня. Не можешь не любить».

«Это ты — та, что пахнет абрикосовой жвачкой».

«Нет, — она снова качает головой, — я просто Дора».

«Почему ты не поцеловала меня в ответ?»

«Для чего ты делаешь это с собой, Гарри? Ты же знаешь, что я не изменяю. Тебе я не изменяла никогда».

«Ну... вот и всё».

«Нет, Гарри. Еще нет. Осталась еще одна вещь, которую ты должен увидеть...» Она проводит рукой по груди и вниз, к низу живота. И улыбается.

«Я беременна».

«От него, от мужчины, что я слышал по телефону?»

«Да. Это его работа». Она рассматривает свой живот, потом поднимает взгляд и смотрит в твои постаревшие глаза...

«Беременность от тебя я прервала. Разве ты не помнишь, нищебродский ты мудила?»

«Что ж, давай, — она вытирает ладони о шелковый подол, — задавай свои вопросы. Давай поговорим о чем-то другом».

Нет. Пора заканчивать. Давай последний вопрос.

Еще вопросы. Задавай еще.

«Военная преступница!»

«Это очень оспаривается современными историками, — она притоптывает ногами, чтобы согреться. — Очень оспаривается. К тому же...»

«Ты так говоришь только потому, что у нас с тобой ничего не получилось. Но мне уже пора на аэродром. У меня нет времени отвечать на эти обвинения».

Не надо ее злить! Она не полюбит тебя снова, если ты будешь называть ее убийцей людей. Серьезно.

«Ты права. Прости меня. Ты нежная и добрая, ты не убийца людей».

«И это тоже не про меня... Нельзя ли мне просто быть?»

«Хочешь сказать, ты не вела себя, как убийца людей, — со мной?»

«Ты ко мне тоже плохо относился... — она делает паузу. — Мы говорили с тобой об этом семь миллионов раз, и больше я этого делать не хочу».

«Кто это говорит? Мое правление отличалось добротой, милосердием и умеренностью. А иметь Армию Гуманизма совершенно нормально. Я сама — светоч гуманизма, и я называю ее, как мне захочется».

«К тому же, ты говоришь так только потому, что у нас с тобой ничего не получилось, — она делает паузу. — Мне правда уже пора на аэродром. У меня нет на все это времени».

Не надо ее злить! Она не полюбит тебя снова, если ты будешь называть ее военной преступницей. Серьезно.

«Хочешь сказать, ты не вела себя со мной, как военная преступница?»

«Ты права. Прости меня. Ты нежная и добрая, ты не военная преступница».

«Но... в этом нет совсем ничего хорошего».

«Верно, но...» Она глядит себе под ноги. Легкие золотые сандалии прикрывают ее пальцы.

«Я хочу у тебя еще кое-что спросить».

«Извини, Гарри, больше никаких вопросов. Я уже не могу тебе отвечать... Мне пора».

«И все?»

«И всё, да, — поднимает она глаза. — Мы миллион раз об этом говорили. Ты оставишь это позади — как оставила я. Так всегда бывает. А потом у тебя все наладится».

Где наладится? В АДУ?

Перестань! Ты делаешь ему только хуже... Вечно все только портишь.

«Может быть. Я думаю, что добрался до конца расследования».

«Вот видишь? — ее глаза округляются. — Просто на это нужно время. У тебя, я так думаю, это займет... лет двадцать, наверное? Мне тоже было тяжело, — когда-то я думала, что не смогу без тебя жить...» Она смотрит тебе прямо в глаза. Радужки у нее светло-голубые с искорками зеленого.

«Но... я смогла».

Она держит спину прямо, а плечи расправленными, но очевидно, что ты до сих пор расстраиваешь ее.

Нет. Это невозможно. Это как есть камни. Ты просто не можешь этого сделать.

«Ну хорошо. Да, хорошо. Но я хочу поговорить с тобой еще кое о чем». (Отступить.)

«Еще кое о чем? — качает она головой. — Но о чем, Гарри? Обо всем, что можно было, мы с тобой уже говорили».

«Всё необязательно должно быть так. Может, попробуем еще раз?» (Продолжить.)

«Нет, Гарри, ничего не выйдет».

А что?»

«Потому что мы уже пробовали — и не получилось».

Вот значит как? Хорошие вещи надо пробовать максимум дважды, а потом отказываться? По такой логике, получается...

Господи, и ты туда же...

«Давай останемся последними сохранившими рассудок людьми в этом мире — но только дважды. А если не получится, то давай сойдем с ума, и пропади оно все в Серости».

«Ну да, конечно. У тебя все под контролем, а я истеричка — потому что не хочу больше делать тебе больно». Она отворачивается.

«Хорошо, я больше не буду просить».

Непохоже, чтобы твои слова принесли ей облегчение. Она оглядывается через плечо, потом смотрит на тебя... Неоновая вывеска видеопроката ярко светится за ее спиной.