«Ола, Текила Сансет, большой боядейро!» Он глядит на тебя спокойными, затуманенными…

Я бы мог...

Может быть...

Звучит не очень круто. Какое-то бесполезное старье из прошлого. В этом нет духа диско.

«Что ж, картина ясна. Давай сменим тему».

«Конечно». Порыв ветра треплет ему волосы.

Что это за мировые новости? Поговори с ним о личном. Попробуй его получше узнать.

Это было очень здорово. Ты чувствуешь прилив новых умственных сил.

«Ты... коммунист?»

«Нет, — немного подумав, отвечает он. — Я не думаю, что я коммунист. Ты видишь что-то ценное и говоришь: „Я хочу это все себе” — это куда более древняя и простая философия. В ней нет ничего мудреного».

«Даже хилое дитя до такого додумается. Единственное, что удерживает людей, — это „не могу” и „нельзя”».

«Верно, брат».

«Так работает мир, боядейро».

«Круто. Мне больше нечего к этому добавить».

«Ты из тех, кто не любит выбирать из предложенного? Что ж, тоже вариант».

«Нельзя брать чужое».

«А как тогда у меня появится что-то мое? Но это ничего, нам необязательно соглашаться. В прерии хватит простора нам обоим».

«Но все, что ты делаешь, отлично укладывается в принципы Всемирной Республики. Так почему просто не назвать себя коммунистом?»

«Я ничего не имею против коммунистов, они достойные боядейро». Он делает глоток из фляги. «И анализ у них хороший».

«Но мне верно служит мой собственный кодекс. Если он подведет меня — кодекс может подвести человека, как и человек может подвести кодекс, — то придется искать новый. И это вполне может оказаться коммунизм».

Он знает, кто он такой. Он твердо стоит на земле, и ему не нужно подкреплять или объяснять свое политическое мировоззрение себе или окружающим.

«Мне кажется, я не понимаю».

«Видишь ли, я прежде всего очень ленивый человек». Он выглядит очень довольным, словно думает о какой-то одному ему известной шутке или загадке.

Без всяких сомнений, он в достаточной мере коммунист, чтобы таковым называться. Но он не станет.

Я не хочу говорить обо всех этих интересных вещах. Это не мое дело.

Но ты, конечно же, должен определиться со своим мнением относительно всего на свете, а потом поведать его миру.

Почему так?

Вероятно, он считает, что носителю радикальных идей следует подавать себя как умеренного приверженца, преследующего личные цели, а не миссионера идеологии меньшинства.

Потому что?

Бывает очень полезно подавать идеи как часть реальности — единственной реальности, которая существует, — а не как какой-то абстрактный идеал. С другой стороны, он не кривит душой, когда проводит эту манипуляцию. Он действительно умеренный приверженец этих идей, преследующий личные цели.

«Фактически, ты умеренный приверженец, преследующий личные цели?»

«Можно и так сказать, друг, — усмехается он. — Но это ненужное усложнение».

«Лень, эгоизм и халатность — все это замечательно вписывается в изложенную доктрину».

«Уж не сладкий ли голосок ультралиберализма я слышу?»

«По крайней мере, некоторые люди готовы чем-то жертвовать, чтобы достигнуть каких-то высот и приносить пользу миру».

Странный способ себя вести.

«Похоже, что ты коммунист, который считает, что делает недостаточно, чтобы им называться».

«Наверное, я понимаю».

Правление — это собрание, куда акционеры отправляют своих представителей. Зачастую эти представители полностью игнорируют интересы самих акционеров. На самом деле это совершенно не похоже на демократический совет.

«Разве вы не должны быть за это благодарны? Это куда больше того, что здесь есть у большинства».

«Никогда нельзя быть благодарным. Если бы мы были благодарны, то у нас ничего бы и не было. Надо сражаться за каждую малость».

«Ну, хоть какие-то привилегии у вас есть. Уже что-то».

«Этого недостаточно. Недостаточно, чтобы двигаться вперед. Скорее, это удерживает нас на месте».

«Этот стукач, к которому я зашел... оказалось, у него шикарная коллекция кружек в колониальном стиле».

«Ага, — кивает он, потирая подбородок. — Уборщик, который дал мне ключ от его квартиры, говорил, что он какой-то мудила».

«Да, коллекция кружек ясно демонстрировала его устаревшие взгляды на общество».

«Как я уже говорил, я не так много знаю об этом стукаче. Но шеф говорил, что это еще тот тип, — усатый касается берета. — Спасибо, что помог, друг».

«Я просто сказал, что у него было много кружек».

«Видишь, как мы с тобой занялись обсуждением расистских кружек? Этого-то и хочет правящий класс».

«Да, не хватало еще споры из-за этого устраивать. Только хорошее утро бы испортили. Или день? Или вечер?» Он оглядывается вокруг, явно позабыв, что вообще происходит. «В любом случае, спасибо, что помог, друг».

«Человек с такой смешной коллекцией кружек не может быть таким уж плохим».

«Я про это ничего не знаю. В общем, как я уже говорил, шеф сказал, что этот стукач — не самый дружелюбный тип, — усатый касается берета. — Так что спасибо, что помог, друг».

«Погоди... я даже имени твоего не знаю. Как тебя зовут?»

«Зови-меня-Маньяна. Я просто скромный портовый рабочий — вот уже шесть... нет, семь лет как».

Слово mañana звучит как мескийское, но он сам на мескийца не особо похож.

Это, конечно, не родители его так назвали. Это имя он взял себе сам — как это водится среди художников, преступников и революционеров всех мастей. Это прозвище. Nom de guerre.

«Mañana? Ты не похож на мескийца...»

«Я и не мескиец. Я вашольеро. Впрочем, не все мескийцы обязательно похожи на мескийцев, ты знаешь? В реальном мире вещи чуть более... подвижны. Не всё на свете то, чем кажется».

«То есть это не родители тебя так назвали?»

«Я считаю, что настоящее имя — это то, как тебя называет большинство людей». Вдруг ему что-то приходит в голову.

«Раз уж мы с тобой так близко познакомились — а тебя как зовут?»