Разговор · Ким Кицураги

«Понял. Ты из олдскульных детективов». (Уважительно кивнуть.)

«И что? Вы тогда, получается, новой волны? Помилуй нас господь...»

«Ничто не поможет с настоящей детективной работой лучше блокнота, что всегда под рукой».

«Ким, ты носишь куртку революционной авиабригады, так?»

«Эту? — Он расстегивает широкий воротник. — Просто она по сезону».

«И штаны у тебя летчицкие. В таких хорошо хранить инструменты».

Он смотрит на свои штаны. «К чему вы клоните?»

«Видишь ли, Ким, у меня в голове есть такое специальное место. — (Указать на голову.) — Я там создаю всякие новые идеи и концепции».

«Занимательно. Кажется, это называется мозг».

Это не обычный мозг.

«Да. Мозг».

«Ладно. И в этом мозгу что-то случилось?»

«Да. Мой мозг подозревает, что тебя что-то торкает в революционных авиабригадах».

«Меня ничего особо не торкает в революционных авиабригадах».

«А к просто авиабригадам?»

«Ладно. Я хотел стать пилотом аэростата. Потом мне исполнилось десять и я понял, что у нас больше нет воздушного флота».

«Ты уверен, что революционность тут ни при чем?»

«Ни при чем».

Должно быть,революционность эта манила чем-то прежнего мальца. Вот только взрослый Кицураги, несомненно, под страхом смерти не признается в таком.

Должно быть,революционность эта манила чем-то прежнего мальца. Вот только взрослый Кицураги, несомненно, под страхом смерти не признается в таком.

«Спасибо. Мой разум удовлетворен». (Снова указать на голову.)

«Хорошо». Он нетерпеливо косится на электронные часы.

«Совсем-совсем?»

«Ладно. Признаюсь. Восьмироторная модель со складными лопастями, которую использовали революционеры, была более передовой. А пилоты были лучше обучены и мотивированы».

Он поправляет очки. «Я говорю, конечно, сугубо с точки зрения тактики».

Не сугубо. Нельзя исключать, что у нашего лейтенанта был... бунтарский период в жизни.

«Я заметил. Ладно. Восьмироторная модель со складными лопастями, которую использовали революционеры, была более передовой. А пилоты были лучше обучены и мотивированы».

«Это всё. Просто хотел тебе сообщить, что у меня есть эта штуковина». (Продолжать указывать на голову.)

«Что ж, теперь я знаю», — кивает он.

«Нет, это нечто большее. Но, в общем».

«В общем».

«Сейчас в этом специальном месте зародилось подозрение, что тебя что-то торкает в революционных авиабригадах».

«Не, у нормальных людей не так. Это как мысленная лаборатория. Духовный отдел R&D. Нет, палитра! Или даже нет — ателье идей и концептов!»

«Как скажете, господин арт-коп».

«Вот именно что ладно. В этом ладном atelier созрело понимание, что ты питаешь некий sentiment в адрес революционных авиабригад».

«Я не питаю какой-то особой нежности к революционным авиабригадам».

«Ни к чему. Давай сменим тему — но продолжим про тебя».

«А давайте не будем».

«Обо мне?»

«О тебе».

«Не вижу, как следствия касается моя жизнь».

«И правда. Что мне за дело до очкарика-отстойника?»

«Очкарика? Вот как вы в 41-м работаете? Неудивительно, что у вас такая низкая раскрываемость».

«Нам будет проще работать, если мы наладим отношения».

«Что ж, справедливо. Ладно, ради пользы следствия — что вас интересует?»

«Ну ладно тебе, лейтенант. Не закрывайся».

Он вздыхает. «Ну если настаиваете. Что вас интересует?»

«У меня важная новость, Ким». (Рассказать ему, что перестал париться о своей сексуальной ориентации.)

«Так».

«Хотя нет. Вот сейчас сказал это — и понял, что соврал бы».

«Ладно. Еще что-нибудь?»

Ему ни капельки не интересно, что ты хотел сказать.

«Я перестал париться о своей сексуальной ориентации».

«Великолепно. Представьте, сколько времени у вас высвободилось на работу — к которой, кстати, нам как раз стоит вернуться».

«Да».

«Угу».

«Но, это самое...»

«Что?»

«А ты — принадлежишь к гомосексуальному подполью?»

«То есть вы не перестали париться, так? Просто теперь вам не дает покоя чужая ориентация».