«И снова привет, gendarme».

«Нет. — Он выдыхает клуб серого дыма. — Не думаю, что стану просить. Видите ли, это дело — между вами».

«Тогда, наверное, мне стоит извиниться за наше взаимонепонимание в квартире».

Нет. Ты не жалкий коп. Пусть он перед тобой извиняется.

«Если позволите, gendarme, что это за комиссия?» Он неглубоко затягивается.

Он полон скептического удивления. На самом деле ему всё равно, что тебе нужно от его друга.

«Я занимаюсь возложением la responsabilité».

«Ах, ну конечно. Мой друг вечно пытается убедить меня, что мне не помешало бы побольше ответственности...»

«Будто у меня и так мало всего».

«Не имею права разглашать».

«О, огромная тайная комиссия. Прекрасно понимаю...» На его губах играет полуулыбка.

«Я и сам не уверен. Просто ищу представителя более высокого эшелона власти».

«Звучит, по правде сказать, скучновато. — Он затягивается. — Веселье — оно здесь, внизу...»

[Уйти.]

«Пока-пока, gendarme».

Почему же тебе всё не дает покоя его манера держать себя?

А не может ли он... принадлежать к гомосексуальному подполью?

Да, этот парень определенно из гомиков, видал я этих гомиков собственными глазами.

Вот эта часть, которая сексуальное, звучит интересно. Поспрашивай, внедрись.

Просто хочу отметить, что речь не идет о каком-либо культе с членством, ты это выдумал.

Я не буду поднимать эту тему. Забудем.

«М-м-м?» — медово тянет он.

«Ты... принадлежишь к гомосексуальному подполью?»

«Гомосексуальному подполью?» Курильщик подскакивает, выпрямляет спину; глаза его расширяются в веселом удивлении. На губах играет медовая улыбка.

Он так уселся, чтоб поиздеваться — развлечься, посмеяться за ваш счет. Не позволяйте!

«О да, офицер, принадлежу! А что, вы хотели бы его тщательнее расследовать?»

«Да, я хотел бы побольше узнать об этом гомосексуальном подполье, в котором ты состоишь».

«О, это клуб по удовольствиям... тайный, sub rosa кружок, что собирается в подвалах под покровом ночи... субботней ночи, порой даже пятничной!»

«Но зачем вы собираетесь? Что конкретно вы делаете?»

«О, мы амбициозны! Мы жаждем уничтожить останки смыслов — то последнее, за что цепляются ревашольцы, последний оплот безопасности: значение слов „мужчина“ и „женщина“, матери и отца, их брака».

«Когда мы придем к власти, всё будет постоянно меняться. Будущее обратится каруселью идентичностей — крутится, крутится, сюрреалистически, невообразимо... Сами не будете больше знать, кто вы такой».

«Другие вопросы, у меня правда были другие вопросы!» (Попытаться сдать назад.)

Курильщик хохочет и откидывается к стойке: «Конечно, офицер. Что еще вам рассказать?»

«Но мне нравится знать, кто я такой».

«Но нравится ли вам золотая круговерть? Нравится ли тусить, ходить на дискотеки и веселиться в ярких огнях субботней ночи?»

«Потому что мы подменим традиционную семью всей этой круговертью, — он перебирает пальцами. — И загадками, конечно, — сексуальными загадками, доступными не каждому. И музыкой диско, и наркотиками».

«Нет, это не про меня».

«Я люблю диско. Может, мне стоит к вам присоединиться?»

«Присоединиться нельзя, только родиться. Ты либо уже в гомосексуальном подполье, либо навеки из него исключен».

«А если я не помню, исключен или нет? Если я вообще ничего о своей жизни не помню — кроме того, что люблю диско?»

«Прекрасно! — Курильщик подбирается к тебе как зверь, готовый к прыжку. — Прекрасно, ведь именно того мы и ищем! Кто знает — может, раньше вы и были гомосексуальным, может, просто подавили...» Он водит вокруг тебя руками.

«Должен признать, вы похожи на члена подполья. У вас на лице то самое выражение — „понять не могу, что вообще происходит“».

«Это будет размышление часов на двадцать — минимум».

«Просто восхитительно».

Человек вроде тебя способен разобраться в своей сексуальной ориентации за один рабочий день. Двадцать часов не понадобится, если только ты не планируешь прикоснуться к возвышенным сферам fantasme érotique. Тогда в двадцать часов не уложишься! Но это — в личное время.

«Ладно... — (Моргнуть.) — Ладно, мне нужно об этом подумать».

«Подумайте, офицер». Он смеется и опирается на стойку.

«Ага, ну тогда я явно исключен».

«Это так хорошо, что звучит незаконно».

«Большую часть истории и было».

«Но теперь нет?»

«Нет». Он разглядывает тебя через стол.

«А с диско оно связано?»

«О да, мы много слушаем диско. Поговаривают даже, что мы подстроили всё так, чтоб диско распространяло по миру образ вихрящегося, переменчивого общества, где только и есть что золотая круговерть!»

«И эта круговерть, это шулерство, — он перебирает пальцами, — подменят традиционную семью, и еще ее подменят загадки, разумеется, очень сексуальные загадки, доступные немногим».

«А что насчет ночи четверга?»

«И в ночь четверга! Подчас собрания наши и вовсе не заканчиваются, а перетекают в обычную жизнь...» Он заговорщически понижает голос и оглядывается.

«Давай просто не будем больше об этом».

«Почему? Неужто не хотите знать, как мы жаждем уничтожить останки смыслов — то последнее, за что цепляются ревашольцы: значение слов „мужчина“ и „женщина“?»

«Или последние оплоты безопасности: идею материнства и отцовства, их вечные узы брака... Когда мы придем к власти, всё будет постоянно меняться. Будущее обратится каруселью идентичностей — крутится, крутится, сюрреалистически, невообразимо...»

«Сами не будете больше знать, кто вы такой».