Разговор · Зеркало

На стене висит старое зеркало. В нем отражается твое лицо, лицо обычного гладко выбритого полицейского.

Пробил час. Время взглянуть на себя честным взглядом. Будет чудовищно, но этого не избежать.

Попытаться остановить процесс формирования Гримасы.

В тебе будто надрывается что-то: не то нервное окончание, не то мысль, не то какая-то боль. И вдруг из зеркала смотрит лицо без похотливой ухмылки, бог знает сколько его корежившей.

Бац — и оборвалась дежурная шутка, в которую превратилась твоя жизнь. Теперь на тебя смотрит унылый старик.

В тебе будто надрывается что-то: не то нервное окончание, не то мысль, не то какая-то боль. И вдруг из зеркала смотрит лицо без похотливой ухмылки, бог знает сколько его корежившей.

Не-а. Так просто она не отклеится.

Поздно. Гримаса впечаталась в твою первичную двигательную кору как картинка в кинопленку. Чтобы ее прекратить, потребуется небольшое неврологическое чудо.

Взглянуть себе в глаза.

Майн брудер, пришло время рассказать тебе правду.

Я готов.

Любовь... время... Реваколь...

Это всё — говно.

Всё?

Всё.

Даже любовь?

Особенно любовь, майн брудер. Признай, в наше время никто не готов пойти на необходимые жертвы.

Загляни внутрь себя. Твоя боль подтверждает, что я говорю правду.

Что происходит? Я думал, у меня успех!

Майн брудер, это и есть успех...

Только истинному рыцарю хватит воли признать, насколько темна реальность. Посмотреть прямо в бездну и сделать что должно.

Как я узнаю, что стал истинным рыцарем?

Перед тобой — рычаг. Если ты за него потянешь, твою возлюбленную Реваколь охватит ядерным огнем. Мгновенно умрут миллионы. Но вы не умрете. Ты — и голос из таксофона.

Тот голос... теплый... милый...

Нет-нет, только не тот голос! Пусть замолчит...

Мир горит, но вы двое снова вместе и улетаете на аэростате в закат. Может, теперь всё получится? Но пощади Реваколь — и ты больше никогда не услышишь ту, другую. Ты пожертвуешь шансом вернуть любовь ради безопасности своей Реваколь?

Пальцы твои рефлекторно чуть сжимаются.

Потянуть за воображаемый рычаг.

А ты жесткий сукин сын... (Напряжение покидает твое тело в виде кишечных газов.) Не будь я уверен в обратном, подумал бы, что тебе приятно повергать свой город в пламя.

Оборвалось девять миллионов жизней. Шестнадцать, если учитывать область.

Довольно. Франконегрийский суд чести взвесил твою душу на весах Семикратного Чуда Солнца, измерил ее и оценил. Закрой глаза и внемли, ибо вот что ты еси:

Ничто — ни боль, ни усталость, ни голод, ни страх, ни страсть — не собьет тебя с пути. Как ледокол, ты ломаешь всё, что встает у тебя на пути, и идешь вперед, не считаясь с ценой.

Теперь же — открой глаза и узри чудо! Славный корабль «Последний рыцарь» выходит из гавани. Мир содрогнется, когда ты расколешь весь лед на свете.

Погоди, что у меня с лицом?

Время изгнать со своего лица этот нелепый, жалкий вид — и заменить его идеальным выражением несгибаемой воли и благородного страдания.

Может, оно хотя бы защитит тебя от искушений? Хоть какая-то польза.

Это лицо первых законодателей — благородных тиранов. Сегодня ты войдешь в их сонм...

Ты проложишь себе путь к замерзшим землям Катлы и Ваасы, разбивая все ледяные покровы на своем пути. Ничто, ничто не остановит ледокол...

Кхм. Изрядно напоминает лицо на не самой удачной футболке с качком, которую ты как раз нынче надел...

Я когда-нибудь смогу сделать другое лицо?

Никогда. Да будет оно вечным напоминанием о твоем священном, непреложном бремени.

Иными словами, ущерб нервным окончаниям нанесен весьма серьезный. Теперь менять выражение лица ты сможешь только пальцами...

Кхм. Изрядно напоминает лицо, с которым стоит качок на той футболке — ты ее постоянно с собой таскаешь...

Кхм. Изрядно напоминает лицо, с которым Хельмдаллерманн обычно стоит на обложках своих книг...

Ты устрашаешь даже самое себя!

Время изгнать со своего лица эту нелепую Гримасу — и заменить ее идеальным выражением несгибаемой воли и благородного страдания.

Я никогда не отрину свой клятвен. (Подвести итоги.)

А теперь во весь голос крикни: ТЫ БЛАГОРОДНЫЙ СТРАДАЛЕЦ.

В обшарпанной хибарке на побережье немолодой мужчина бьет кулаком и издает животный вопль, глядя в затуманенное серебро стекла...

В ответ над Ревашольским заливом поднимается холодный ветер. Жители рыбацкой деревушки кутаются в пальто и одеяла...

Ты делаешь шаг от зеркала. Скрипит половица.

Ты делаешь шаг от зеркала. Из трубы под умывальником натекла уже целая лужа.

Сквозь щели в досках на стенах внутрь пробирается сырой холод. Никто не услышит твоих клятв...

Раньше ты думал, что у тебя есть большая семья, где много названных братьев и сестер, но где же они? Как ни кричи, не слышат...

В покрытой плесенью ванной в заштатной гостинице на краю Мартинеза немолодой мужчина яростно, до побелевших костяшек, хватается за края раковины...

Тем временем его коллега заполняет последние строчки в ночном кроссворде. Из соседнего номера доносится какой-то звериный вой. Он обращает взор на дверь в их общую ванную...

От откладывает газету и быстро царапает в блокноте дату и время, а потом приписывает: «ГДБ мб рецидив? Первым делом проверить».

Вздохнув, он возвращается к кроссворду. Он полицейский, а не нянька.

Вопреки сомнениям, страху, сентиментальности и слабости ты все же идешь вперед, как ледокол, пробивающий путь по заледенелому Северному морю.

Ты устал, напуган, голоден, тебе тоскливо и больно. Ты совсем запутался. И всё равно ты идешь вперед — как крошечный ледокольчик, самый маленький кораблик во флоте...