Разговор · Зеркало

Починить вентиль, ухватив болторезом. Чтоб зеркало перестало запотевать от пара.

Вентиль жутко покорежен, но по частям его вроде можно завинтить на место.

Ты ловко орудуешь болторезом, прикладывая сколько надо давления. Вентиль принимает узнаваемую форму. Пар прекращает валить.

Говорил же: этот болторез тебе понадобится. Все связано. Во всем есть смысл.

Зеркало медленно начинает проясняться — даже протирать не надо.

Говорил же: этот болторез тебе понадобится. Все связано. Во всем есть смысл.

Сколько бы ни было ловкости у тебя в руках, сами они не справятся. Достань болторез.

Ты пытаешься закрутить вентиль, но болторез выскальзывает из руки. Ну, зато кое-что теперь стало яснее: вряд ли ты раньше был сантехником.

[Пока оставить зеркало в покое.]

Нырнуть в пучины разума в поисках источника Гримасы.

Это что-то из Новой эры — третьего десятилетия нынешнего века. С провала Революции прошло достаточно времени, чтоб нам ненадолго показалось, будто свободный рынок — идеальная, объективно лучшая форма бытия.

Так...

Все было хорошо. Как по маслу. Люди красили интерьеры и фасады в золото с шампанским. Это назвали Новым стилем. Но главное — случилось диско.

Для Ревашоля — твоего города — диско синонимично имени Гийома ле Мийона!

Слышите рифму, мессир?

Из сверкающей круговерти диско-музыки, из опен-эйра в некоем boîte de nuit в Западном Ревашоле выныривает на экран блондинистая грива Гийома. Он поет какую-то чушь, а потом корчит Гримасу.

А еще что-нибудь выныривает? Типа кто я такой? Почему упился до потери памяти?

Ты немного знаешь новейшую историю диско-музыки да всякие отрывочные факты. Но вместо эпизодической памяти по-прежнему мрак. Может, она и вовсе не вернется. Ты будь готов.

Ты немного знаешь новейшую историю диско-музыки. Все остальное — мрак.

Как давно была Новая эра?

Между сегодняшним моментом и тем, когда Гримаса тебе (или еще хоть кому-нибудь) шла — бескрайний океан времени. По календарю — двадцать лет. Человечество с тех пор расшиблось о рифы. Пришел другой мир. Гримаса — ископаемое.

Двадцать с чем-то лет назад. Между сегодняшним моментом и тем, когда Гримаса тебе (или еще хоть кому-нибудь) шла — бескрайний океан времени. Человечество с тех пор расшиблось о рифы. Пришел другой мир. Гримаса — ископаемое.

А он как-то связан с Ostentatious Orchestrations?

Не особо. Просто «ОО», видимо, освежили тебе память. И вообще они скорее диско-рок...

Ладно, понял, достаточно. (Подвести итоги.)

Достаточно ли? Если захочешь, всегда можно еще немного попускать слюни на Гийома и его улыбку — звонкую и тупую, как пробка от шампанского... Может, и звездная пыль вернется?

То есть я ее скопировал? Зачем?

Ее все обожали. Может, ты решил, что немного звездной пыли осядет и на тебе? Может, и правда осело? Ну да теперь это все ушло. Осталась только перекошенная рожа.

Я еще, когда ее делаю, чувствую позыв поцокать языком. Цок-цок.

Цоканьем лошадь погоняют. Еще оно неоднократно звучит в мегахите Гийома ле Мийона «Don't Worry (Your Pretty Little Head)».

Иногда ты прибавляешь к этому пистолеты из пальцев — ты же, в отличие от Гийома ле Мийона, офицер полиции. Такой вот стильный и изящный способ сказать: я вооружен и опасен.

Она родом из чего-то дурного в прошлом — как и все остальное, что есть в тебе. Больше ты пока не знаешь.

Этот бред затянулся. Время стереть с лица эту декадентскую гомосексуальную ухмылку. И взглянуть на себя честным взглядом.

На стене висит старое зеркало. В нем отражается твоя рожа. Уж какая есть. Без Гримасы, просто заросшая.

На стене висит старое зеркало. Ты видишь в нем свое отражение. Гримаса теперь прилеплена к гладко выбритому лицу. Непривычно.

На стене висит старое зеркало. В нем отражается твоя рожа с налипшей Гримасой.

На стене висит в полутьме зеркало. Ты видишь лишь общие очертания человека — подробнее не рассмотреть. И не помнишь, какое лицо должно встретить тебя в этой тени.

Серьезно? Прям ничего?

Серьезно. Все воспоминания о том, что ты за человек, какие еще люди есть в твоей жизни и в каком вообще мире ты находишься, сгинули в океане алкоголя. Это была не просто запойная ночь, это был целый потоп. Апокалиптических масштабов.

То, что ты вообще способен связно подумать это предложение — уже чудо, если вспомнить, сколько синапсов ты выжег. Ты тут прервал подлинное самообнуление.

Протереть зеркало.

Ты медленно протягиваешь руку к зеркалу...

Отбой! Ты это явно не подумавши. То, что ты там увидишь, тебе не понравится — а развидеть это ты уже не сможешь. Не сможешь больше этим не быть.

Да пофиг. (Протирать зеркало дальше.)

Узри!

Да ты же понятия не имеешь, что перед тобой за хреновина, м?

Имею, конечно. Это... м-м-м... суперзвезда какая-то? Да-да. Думаю, я суперзвезда.

А еще ты, кажется, труп. На лице отчетливо наблюдается rigor mortis — или, погоди... какое-то, гм, выражение? Ты этим лицом корчишь какую-то гримасу? Зачем?

Подозреваю, это потому что я суперзвезда.

Прекрати, пожалуйста, это невыносимо! Ты сам себя пугаешь.

Даже если захотел бы — не смог. Это неврологическое.

Вообще я не уверен, что могу прекратить.

Нет. Это слишком дико.

Да, я прям уверен, что не в состоянии это прервать.

Боже, в самом деле! Это уже не сознательное действие. Ухмылка так впечаталась в лицо, что теперь ее не отодрать...

Что она хоть значит? Какую эмоцию ты пытаешься выразить?

Это гримаса боли.

Да.

Ты всё это время щеголял этой декадентской гомосексуальной ухмылкой? Отвратительно. Неудивительно, что тебе не удавалось набраться сил честно взглянуть себе в глаза.

Господи, да не знаю. Неописуемую.