Разговор · Дурак-от-роду-так

О да, это, безусловно, в твоем стиле...

Брови у твоего напарника насуплены. Он старается сохранять максимально возможную невозмутимость.

«Прошу, продолжай».

«Был поздний вечер субботы, и мы, члены Общества агонизирующих алкоголиков, выпивали. В этом нет ничего необычного, мы выпиваем круглосуточно. Мир от этого становится теплее и светлее. Думаю, ты и сам это знаешь».

О да, ты-то уж знаешь, братушка. Лучше может быть только поддать газу до отказу после поцелуя с галстуком. И вперед...

«Внезапно мы услышали рев мотокареты на площади, а потом — треск и грохот».

Помнишь треск ломающегося дерева? Рекламный щит...

«Естественно, громкие звуки пробуждают любопытство в любом существе, обладающем ушами. Такова реальность».

«Эм... Я хочу сойти с поезда этой истории прямо сейчас».

Теперь сойти не получится.

Придется остаться.

Рычаг управления заело, а кондуктора нигде нет! Сойти нельзя!

«Я думаю, стоит выслушать продолжение этой истории».

«Вот именно. Той ночью я дал тебе закончить все твои истории».

«Ну так вот, потом было мгновение тишины — вздох тишины, если хотите, — а затем началось черт знает что. Мы услышали, как мотокарета летит в сторону берега на предельной скорости».

«По звуку было похоже, что кто-то сиганул в канал. Мы пивко подхватили и бегом к причалу — не стоит недооценивать скорость, с которой могут перемещаться алкоголики...»

Трое мужчин стоят на деревянной платформе на берегу на фоне ветхих лачуг рыбацкой деревни. Их щеки красны, дух бодр, в руках пиво, глаза стеклянные.

«Перед нами предстало достойное восхищения зрелище. Раздолбанная полицейская мотокарета с тобой внутри. Двигатель взревел, и ты заорал что было мочи...»

«ВРЕМЯ ПРИШЛО».

«Поскольку я любопытен, как кошка, я поинтересовался, что за время пришло, и ты ответил...»

«ПРИШЛО ВРЕМЯ ТЕКИЛЫ САНСЕТ. ГРЯДЕТ КОНЕЦ ВСЕМУ».

Ничего не говорить. Так ты сохранишь больше достоинства.

«После этого ты потерял связь с реальностью — нажал на педаль, слетел с причала и провалился под лед».

Мышцы твоей правой ноги напрягаются.

Твои руки на рычагах управления сводит судорогой.

«Мы подбежали к кромке льда, а ты как раз выкарабкивался. Чудом не пострадал. Весь был покрыт водорослями и прочей дрянью, как какое-нибудь морское чудище».

«Когда мы, наконец, подошли, ты сидел на берегу и плакал. Сказал, что в машине остались твои форма и удостоверение. Но поздно — та уже ушла под воду».

В этом ты похож на свою мотокарету.

«Мы не могли оставить товарища в беде. Поэтому выразили свои соболезнования и предложили присоединиться к нашей вечеринке, на что ты, естественно, ответил согласием...»

А что еще было делать? Спасибо вам, братья, за протянутую руку помощи.

«Мы спросили тебя о Текиле Сансет, и ты сказал, что теперь это твое имя, и настоял на том, чтобы мы называли тебя именно так».

«Мое настоящее имя — Гарри».

«Нет, это просто имя, которое дала тебе мать. На самом деле тебя зовут Текила Сансет. Просто прими это, братишка»,

«И как долго мы зажигали?»

«Многие часы. Это был ночной алкомарафон. В какой-то момент, кажется, в воскресенье утром, ты развоевался и захотел поговорить о ревашольских женщинах».

«Какие они красивые и, в то же время, какие они все шлюхи, и тому подобное. Как одна из них тебя просто раздавила. Вскоре ты пересек горизонт событий, помрачнел, встал и ушел, не говоря ни слова».

«М-да. Вот это история».

«Ага. Готов поспорить, Текила — просто легенда в своем участке. Ты, наверное, гордишься, что работаешь с ним».

«Если бы вы только знали».

«Смогли вы понять, что я за коп?»

«Ты постоянно называл себя „чертовой суперзвездой“, закрывшей 501 дело».

Как тебе удалось выяснить, в действительности дел было 216. Но в кругу друзей можно ведь и немного приукрасить?

«„Безо всякой помощи тупиц из участка“, говоря твоими словами».

Как тебе удалось выяснить, в действительности дел было чуть больше 200. Но в кругу друзей можно ведь и немного приукрасить?

«Ты все время извинялся за то, что ты такой плохой коп и за все неудобства, которые ты причинил окружающим...»

«А еще ты все время стучал себя основанием ладони по вискам и повторял: „Глупец, глупец, глупец“».

«Ты все говорил о том, что за время службы видел немало крови, но это ничто по сравнению с грядущей „Великой резней“...»

«Кажется, ты упоминал о том, что земля разверзнется и поглотит города и мечты. Да... Помню эту метафору или как там оно называется».

«Ты сказал, что быть копом очень скучно и что незачем об этом говорить», — пожимает он плечами.

«А еще ты все время стучал себя основанием ладони по вискам и повторял: „Скука, скука, скука“».

«Большую часть времени ты орал „Я здесь закон“ и говорил, что ты и твоя челюсть разнесете закон по всем беззаконным уголкам мира».

«Не особенно. Ты не хотел об этом говорить. Просто бормотал про себя что-то неразборчивое».

«Я говорил что-нибудь о расследовании?»

«Да, ты сказал, что это ерунда и что ты раскроешь дело, не успеет никто и глазом моргнуть». Он делает большой глоток из бутылки. «И что тебе для этого никто не нужен. Ты теперь работаешь один».

«Многие полицейские становятся отшельниками, когда достигают определенной стадии алкоголизма».

Он не пытается шутить. Ему жаль копа-отшельника.

«Я рассказывал что-нибудь конкретное о той особе, которая меня раздавила?»

«Ничего конкретного ты не говорил, просто повторял, что тебя окончательно раздавили и что нас всех тоже раздавят...»

Пожалуйста, не открывай эту дверь.

«Меня никто не давил. Я сам кого хочешь раздавлю».