Разговор · Ноик

«Он многое понимает. И многое знает про церковь. Мне есть, чему у него поучиться...»

«Хорошо, что ты его не раздавил».

«Хочешь сказать, что вся эта его телега про трезвость, не кажется тебе слишком ограничительной?»

«После разговора с ним, я задумался о том, что трезвость может быть очень даже хардкорной. Заслуживает уважения...»

«Ты о чем?»

«Ты уверен, что он напоминает именно краба?»

«Конечно уверен. А что? Думаешь, я путаюсь?»

«Восемь ног, ходит по потолку, иногда нитями пользуется...»

«Ну да, типичный краб».

«Нет, конечно, нет. Именно так крабы себя и ведут».

«Ты про Тьяго?»

«Ты говоришь это как плотник?»

Он качает головой. «Я стараюсь больше не говорить как плотник. Из меня пытались сделать вычислителя и уравнителя. Это немного пошатнуло мой разум, понимаешь?»

«Я жалею о времени, потраченном на эту профессию и на этот рабочий коллектив. Сейчас я чаще говорю от лица хардкорного сообщества психотанцев».

«Ты не хочешь спросить, откуда я знаю?»

«А зачем? Ты коп. У меня здесь плотницкие инструменты».

«Понятно».

«Но материальные знания — это нечто, конечно». Он осматривает пустой церковный зал. «Цеховая солидарность. Учит быть независимым».

«Что ты имеешь в виду под мертвыми телами?»

«Мертвые тела многолетних растений». Он постукивает по дереву. «Сигма-связи уже распались. Хорошо, что мы оказались здесь. В этом месте царит полное духовное разорение».

«Духовное разорение?»

«Однажды я видел поросят, которые пытались выпить молока своей мертвой матери. Слышал эту историю, арт-коп?» Он продолжает, не дожидаясь твоего ответа. «Спустя некоторое время они задрожали и отошли прочь».

«Они почувствовали, что она их больше не замечает и стала непохожа на них. Они любили не тело своей матери, а то, что делало это тело живым».

«Конец цитаты. Это отличное тело». Он пинает половицу. «Чтобы его оживить понадобятся силы анодного ритма и глубоких басов».

«Ты хочешь сказать, что религия перестала быть хардкорной?»

«Она никогда такой и не была. Просто трехсотлетний исторический режим, созданный сотней поколений самопровозглашенных интеллектуалов...» Он оглядывается по сторонам. «Попсовая ложь».

Презрение в его словах раздавило бы кого угодно.

«Но вы же, ребята, раньше говорили, что церковники — это сплошная любовь и хардкор, помнишь?»

«Я сказал только единство. Одно слово. Так и знал, что представители власти все время искажают твои слова». Он указывает на своих друзей.

«Андре плевать хотел на церковников. Он просто хочет, чтобы дела шли гладко. А Эй-Камон вообще полуживотное. Не стоит слушать, что люди говорят. Нужно слушать, чем они являются».

«Ты полагаешь, что танцевальная музыка сможет победить систему?»

«Анодная танцевальная музыка, — кивает он. — Обычной танцевальной музыке не хватит души. Да, именно так я и полагаю».

Знаешь, с чем она хорошо сочетается?

У меня нет никакого желания превращаться в нарика.

Твой центр удовольствия просто интересуется... Есть чё?

«Разве для этого не надо быть под кайфом?»

«Совсем чуть-чуть».

«Круто».

«Это неизбежно. Любое большое собрание людей имеет наркотическое воздействие. Так работает спинной мозг».

«Кхм, — вмешивается лейтенант. — Есть разница между наркотическим воздействием и коллективным воодушевлением. Одно убивает, другое — нет».

«То есть этот интенсивный гуманизм, который скармливает нам система светочей на городских площадях — это не наркотик? Сахар и пшеница, которыми нас потчуют — здоровая пища?»

«Забудьте, — отмахивается лейтенант. — Эта дискуссия обернется фарсом. Оставлю ее вам двоим. Так хардкорнее».

Он не чувствует себя забытым. На самом деле, скорее всего, ему просто хотелось сказать хардкор.

Это действительно очень приятно произносить. Может, в идеях этих ребят что-то есть?

«Не круто». (Покачать головой.)

«Любое большое собрание людей имеет наркотическое воздействие. Возьми любое историческое событие, включая это, — он кивает на ближайшую статую. — Химия всегда держит слово».

«Я ведь даже согласился с тобой. Согласился, что церковники всё это одобряли...»

«Но разве ты ошибался? Партия основателей одобрит что угодно. Оглянись вокруг». Он разводит руками. «У них не хватает любви для объединения людей и борьбы. Мы сами по себе».

Все равно это ложь! ПОСТАВЬ ЕГО НА МЕСТО.

Это будет не круто. А я хочу быть крутым.

Жалкий слизняк! Позорище...

«Какое коварство! Ты мне наврал. Мне надоело, что мне постоянно врут».

«Ну...» Паренек выпячивает грудь вперед, «косточки» подтяжек постукивают друг об друга...

«Ноик, брат, угомонись, — кричит танцующий ёж своему другу. — Перестань провоцировать представителя закона!»

Ноик возвращает грудь в нормальное положение. «Извиняюсь».

«Значит, я был прав, когда не верил, что церковники всё это одобряли».

«Партия основателей плевать хотела на это место. Оглянись вокруг». Он разводит руками. «У них не хватает любви для объединения людей и борьбы. Мы сами по себе».

«Ты хочешь сказать, что не являешься поклонником системы светочей?»

«Трехсотлетний тиранический исторический режим, созданный и поддерживаемый сотней поколений самопровозглашенных интеллектуалов...» Он оглядывается по сторонам. «Попсовая ложь».

«Что именно ты хочешь этим сказать?»