Разговор · Ноик

«О, проще сказать, что их не вызывает. Например, звук и цвет — вне подозрений. Механика и химия тоже правдивы. Практически все остальное — обман. Обман, который крадет твою жизнь».

Это хорошая, опасная нить разговора. Не отпускай ее!

«А что самое подозрительное?»

«У меня нет рейтинга десяти самых подозрительных вещей. Но если бы был, то на первое место я бы поставил комплекс правых и левых. А на второе — их единственное достижение: свино-пшеничную парадигму».

Что-то здесь не так... Такое чувство, что должно быть наоборот.

«Расскажи подробнее, что там с правыми и левыми?»

«Я бы предпочел этого не делать. И те, и другие задают неправильные вопросы. Если в них и появляется лучик света — то только по чистой случайности. Единственная цель их объединенного движения — это произвести достаточно свинины и пшеницы — конечная цель человечества...»

«Самой главной ошибкой было предположить, что в слове больше жизни, чем в теле. Из-за нее мы оказались отрезаны от настоящей жизни. Но надежда на возвращение все еще есть».

Что бы ни имелось в виду под настоящей жизнью, ты чувствуешь, что она занимает центральное место в его мифологии.

«Почему ты считаешь подозрительным производство свинины и пшеницы?»

«А у нас больше ни хрена нет». Он пожимает плечами. «Тот факт, что мы сами не являемся животными — или злаками — следует использовать умнее».

«Что плохого в животных? Они милые».

«Ничего, животные — отличные ребята, мне они тоже нравятся. Но это не значит, что я сам должен быть животным».

«Что плохого в злаках? Иметь достаточно еды — это шаг вперед, признак развития, движения к величию».

«Ага, еда — это средство достижения цели. Но левые никогда не говорят о конечной цели, только о средствах. Капиталисты — такие же обсоски, потерявшие сон от вечного беспокойства».

«Да, у нас больше ни хрена нет, но и это мы умудряемся просирать!»

Он одаривает тебя пристальным подозрительным взглядом. «Верно».

Он не может не сомневаться в твоей искренности по этому вопросу. Что поделать — ты полицейский.

«Это был сарказм. В этом мире достаточно проблем, но вам, ребята, их не решить».

«И никому другому не решить».

Промолчать.

Парнишка тоже ничего не говорит. Спустя некоторое время он достает магнит и проводит над лежащими перед ним гвоздями.

«Не думай, что только потому что я коп, меня устраивает статус-кво».

«Именно! Статусу-кво любовь не нужна».

(Посмотреть ему прямо в глаза.) «Ссаное дерьмо, хуй, пизда, п***ры! На хуй мир!»

Парень, кажется, в шоке.

«То есть у тебя умственное расстройство?»

«Умственное расстройство — это термин, который используют власть имущие, чтобы обезличивать людей. Думаю, до умственного расстройства я не дотягиваю. У меня обычное политическое расстройство. Я — подозрительный элемент».

«Что ж, впечатляет. Хочу спросить тебя о другом».

Ты улавливаешь блеск в его глазах.

«Ты хотел сказать парадигму правых и левых и свино-пшеничный комплекс?»

«Не-а. Политика — это инертный комплекс повседневной коррупции и обрывков пустых мыслей. Настоящая парадигма — это экономика. А она сосредоточена на свиньях и пшенице».

«В ней и реализуются все инновации. Это только теория, но я подозреваю, что выводится свино-пшеничный гибрид. Скорее всего, в Грааде».

«Ясно. Поговорим о другом».

«Отличное решение — не углубляться в подробности».

«Могу я узнать причину? Что хорошего в подозрительности?»

«Разумный вопрос. Скажем так, мне причинили боль. Я не хочу, чтобы это повторилось снова. Поэтому я анализирую ситуацию. Проявляю осторожность. Осторожность — это подозрительность».

«Что ты думаешь об этой церкви?»

«Плотник сотворил настоящее чудо. Мертвые тела в абсолютной форме. Теперь у всего этого может появиться новый смысл». Он потирает руки.

«Как думаешь, сколько лет этой церкви?»

«Да. Первые поселенцы построили эту церковь и еще шесть таких же — здесь, на побережье. Это было практически первое, что они сделали... Должно быть, были очень напуганы. Но я их понимаю...»

«Совсем одни на необитаемом архипелаге, наедине с собой и природой. Это допромышленный уровень изоляции. Только море. И, возможно, что-то более... существенное».

Он имеет в виду что-то паранатуральное. Это точно...

«Мне бы тоже захотелось построить что-то безопасное для себя и близких...» Его голос эхом отражается от стен церковного приюта.

«Что-то более существенное? Ты имеешь в виду звуковую аномалию?»

«Может быть». Он смотрит на потолочные балки. «А может, они не могли принять того, что сущность этого мира в разрушении».

«Так...»

«Люди постоянно живут в страхе. И имеют на это полное право. Мир — это ловушка...»

«Триста двадцать. Или немного больше. Первые поселенцы построили эту церковь и еще шесть таких же — здесь, на побережье. Это было практически первое, что они сделали. Должно быть, были очень напуганы. Я их понимаю...»

«Как идет обустройство?»

«Сложно сказать, чувак. Рассинхрон здесь конкретный. Для настройки понадобится прорва времени...»

«Но я поговорил с человеком-крабом».

«Человек-краб?»

«Ну да. С парнем, что живет под крышами, ходит по потолкам вверх ногами. Типа как краб».

Вот интересно. Этот тип краба-то в своей жизни видел хоть раз?

«Ага, ясно. Человек-краб».

«Типа того. Он посвятил меня в психоделические особенности этого места...»

«Вообще этот чувак столько странного дерьма в жизни повидал. Но он во многом похож на нас».

«Хочешь сказать, что вся эта его телега про материнскую любовь тебя не пугает?»

«Ты что, не слушал, что Эй-Камон говорил? Любовь — это хардкор, чувак. А материнская любовь хардкорнее любой другой...»