Разговор · Руби, зачинщица

«Да, серьезно?»

«Ладно... И что случилось потом?»

«Погоди, но Клаасье нравятся только... реально накачанные мужики!»

«Да уж, таких она умеет подбирать».

«А, так вот куда ты клонишь». Она качает головой. «Ты серьезно считаешь, что я из тех неудачников, которые совершают убийства из ревности?»

«И... несмотря ни на что, ты помогла ей инсценировать линчевание?»

«Ну да. Девчонка казалась до смерти перепуганной. А наемнику было все равно, что случится с его бренной оболочкой. Там и думать было не о чем».

«Так ты... любительница девчонок?»

«Какого хрена, чувак?! — хохочет она. — Да, почему нет. Меня и похуже называли».

Ее пальцы на мгновение соскользнули с рычага компрессора, практически выключив его. А потом легли обратно. Еще рано...

«Скажи, тебе нравится... подглядывать?»

«Ого. Посещение сортира, пинбол, а теперь еще подглядывание. Я всё никак не могу уловить, куда вы клоните, детектив».

«Клаасье сказала... что ты могла следить за ней через дыру в стене...»

«Блин, ну она, конечно, девчонка красивая, но не настолько. Откровенно говоря, нет людей настолько красивых, чтобы ради них шнырять по „Танцам“ и сверлить дыры в стенах...»

«Значит, ты не подглядывала... за Клаасье сквозь дыру в... стене?»

«Не-а. Послушай, она эффектная женщина. Во всяком случае была до того, как ты отправил ее в застенки Моралинтерна. В ней есть что-то такое — когда она входит в комнату, отвести от нее взгляд довольно сложно. Но если достаточно поездить по свету, то начинаешь понимать...»

«... именно потому, что она является предметом всеобщего желания, ее легко заменить».

В точку.

А вот и нет. Такую сосочку никем не заменишь.

«Не-а. Послушай, она эффектная женщина. В ней есть это je-ne-sais-quoi — когда она входит в комнату, отвести от нее взгляд довольно сложно. Но если достаточно поездить по свету, то начинаешь понимать...»

«Просто эта дыра в стене в номере Клаасье... довольно подозрительная...»

«Послушай, я не знаю ни о какой дыре в стене номера Клаасье. Если бы я знала, я бы сказала, что ее нужно заделать. Для этого и существуют друзья».

«Там есть дыра... в стене. Сквозь нее просматривается номер Клаасье... Я не стал бы осуждать, если бы ты...»

«Если мне захочется поглазеть на красивую девочку, я могу пойти в бар, или, на крайний случай, — достать грязную фоточку. Откуда у людей время шнырять по „Танцам“ и сверлить дыры в стенах?»

«Клаасье похожа на... девушку с одного из твоих плакатов. Видимо, она в твоем вкусе».

«В моем вкусе? Далеко не только в моем. Она и в твоем вкусе. Уверен, что не слишком перевозбудился из-за этой дырки?»

«Честно говоря... (выразительно поморщиться от боли) ... я довольно сильно возбудился...»

«Круто, круто, молодец. Рада, что ты получил удовольствие. Что ты вообще такое несешь?»

«Да какого хера? Далеко не только в моем. Она и в твоем вкусе. Уверен, что не слишком перевозбудился из-за этой дырки?»

Теперь она подозревает, что ты вломился в ее грузовик.

«Я не понимаю ваших тонких намеков, детектив».

«У меня... есть... еще вопросы». (Подвести итоги.)

«Ну давай. Твой организм на кону».

«Х-х-х...»

«И мой, — думает он. — Но продолжай. Это нужно довести до конца».

«Клаасье сказала, что ты очень... разозлилась, когда она начала встречаться с Лели. Угрожала ей».

«Да, как-то раз мы выпивали, и я в немного грубой форме объяснила ей, что то, как она ведет себя с мужчинами — опасно».

«Я слегка переживала, что она воспримет это слишком болезненно и навоображает бог знает чего. Когда принимаешь столько наркотиков, начинаешь чувствовать себя героем долорианской трагедии».

Кстати говоря! Долорианские трагедии по сей день высоко оцениваются за вклад в развитие языка и расширение мотивационного диапазона. Они также известны описанием неадекватных эмоций, которые приводят к катастрофическим последствиям.

«Ты оставляла... цветы на крыше для Клаасье?»

«Нет. Цветы и конфеты — это не в моем стиле».

«Ладно, значит... ты не оставляла ландыши...» (Подвести итоги.)

«Нет».

«Это были не просто цветы... это... символ... революции». (Сражаться с болью.)

«Теперь ты обвиняешь меня в том, что я повсюду оставляю символы революции... Я тебя умоляю».

Это... жалость? Ей жаль тебя? Она видит, что ты хватаешься за соломинку.

«Но Клаасье... оплакивала... погибшего...»

«Я никогда не понимала, почему, когда кто-то умирает, вместе с ним должна умереть целая оранжерея цветов».

«Даже полевые цветы? Ландыши... например?»

Она поднимает брови. «Не-а».

«Как по-твоему, Лели был... приятным человеком?»

«Мне он не нравился. Суровые наемники не самые приятные люди на свете».

«Может, было что-то более... личное, что тебе не нравилось? Его отношения с женщинами, например?»

«Думаешь, я завидовала его победам? Девки — не проблема для меня. И уж точно не причина для убийства».

Посмотри на ее уверенный взгляд, на сильные руки. Да, вряд ли у нее имеются проблемы с интимной жизнью.

«Ты считала... что профсоюз нуждается в защите?»

«Да, конечно. И мне не нравилось, что „Уайлд Пайнс“ прислала сюда своих иностранных легионеров. Мне и еще хреновой туче людей».

Не хочется, конечно, портить настроенье вам, но вряд ли она себя оговорить пытается.

Она не испытывала к нему ненависти, ясно?

«Ты не сочувствуешь... наемникам? Это тяжелая работа».