Разговор · Витражное окно

«Светящиеся легкие... Хрень какая-то...»

«Приятель, это же мегакруто: заваливаешься сюда и ставишь под сомнение религиозный символизм. Так держать!»

«Ага, светящиеся легкие — это вообще полная хрень, — раздается голос с другого конца церкви. — Нужно заколотить это окно досками. Чтоб тоску не нагоняло».

«Да, светящиеся легкие — это довольно необычно. Но то был единственный случай, после которого о свечении никто не заявлял». Он снимает очки, чтобы протереть.

«Знаете... Эта церковь, побережье... Нам не стоит задерживаться. Давайте закончим тут свои дела и отправимся дальше. Лучше здесь не теряться».

«Она не человек».

«Приятель, это же мегакруто: ты заваливаешься сюда и заявляешь, что она — не человек. Так держать!»

«Так держать! — раздается голос с другого конца церкви. — Она не была человеком. Критическое мышление тебе не чуждо, приятель. Йоу, Андре, нужно заколотить это окно досками. Кому захочется смотреть на эту жуть во время танцев?»

«Как скажете...» Он снимает очки, чтобы протереть, и через какое-то время добавляет:

«Эта церковь, побережье в целом... Нам не стоит задерживаться. Лучше тут не теряться. Пора завершать здесь дела и двигаться дальше».

Крикнуть: «Военная преступница!»

«Э-э-э... — Андре не знает, что сказать. — Дружище, тут холодно, а ты уже целую вечность пялишься на это окно. Потанцуй, согрейся немного!»

«Так держать! — раздается голос с другого конца церкви. — Она не была человеком. Критическое мышление тебе не чуждо, приятель. И вообще, Андре, нужно заколотить это окно досками. Кому захочется смотреть на эту жуть во время танцев?»

«Даже не знаю... — Он снимает очки, чтобы протереть. — Другое время, другая война».

«Как бы то ни было... Эта церковь, побережье в целом... Нам не стоит задерживаться. Лучше здесь не теряться. Пора завершать тут дела и двигаться дальше».

«Она прекрасна...»

«Круто, дружище! Нужно подсветить ее стробоскопом. У всех просто башню снесет от этого сочетания: клуб анодной музыки и эта... священная хренотень».

«Андре, я же тебе говорил, — раздается голос с другого конца церкви. — Кто захочет смотреть на эту тетку во время танцев? Дичь какая-то. А стробоскоп сделает только хуже, так что, нет, мы не будем ее подсвечивать».

«Вот она. Великая святая. Однако я не понимаю, что мы здесь делаем...» Он снимает очки, чтобы протереть.

«Я имею в виду, в этой церкви. Да и вообще на побережье... Нам не стоит задерживаться. Лучше здесь не теряться».

«Эй, ты там уже полчаса торчишь!» — раздается в холодном воздухе церкви крик парня с «ежиком».

«О чем задумался? С тобой все в порядке?» — немного обеспокоенно спрашивает он.

Несмотря на то, что Долорес Деи зачастую считают величайшей из когда-либо живших людей, в этой женщине, постоянно окруженной «терьерами», действительно было нечто зловещее...

Это тайна. Тайна, приправленная жалостью к себе и сожалением. По какой-то неизвестной тебе причине, когда ты смотришь в ее нежные глаза, ты чувствуешь, что готов утопиться...

Твое сердце все знает. Но не хочет ничего говорить. Не сейчас. Пусть это пока останется за кадром.

Ты знаешь только, что это молодая мать гуманизма и что тебе пора идти. Сделай уже что-нибудь! Только не смотри в эти грустные, наполненные тревогой глаза.

Похоже, я не смогу отдать ей эту фигурку.

Почему?

Потому что она — всего лишь витраж.

Ну это не такая уж проблема... Может, ты имел в виду что-то другое?

Что, например? Задание еще не завершилось?

Не знаю. Ты вообще о чем? Часть твоего разума уже занята другими делами...

Остается лишь странное чувство грусти.

Так-так.

«Ким, кто это?»

«Это Долорес Деи... — тихо произносит он. — Та пожилая женщина в деревне была права. Это Долорианская церковь человечества в Мартинезе, которая также фигурирует в некоторых записях как церковь Смол-Пайнвуд».

«Это Долорес Деи... — тихо произносит он. — Полагаю, мы в Долорианской церкви человечества в Мартинезе, которая также фигурирует в некоторых записях как церковь Смол-Пайнвуд».

Она все еще здесь. Молодая мать человечества, составленная из кусочков белой, серебристой и абрикосовой мозаики. По телу проходит трещина. Это невероятно высокая женщина с грустным овальным лицом — ты чувствуешь, как от нее исходит мрачное величие.

Руками она словно поддерживает свои сияющие легкие, которые отчетливо видно сквозь одежду. На колени!

Нет.

Сквозь трещину в стекле задувает холодный ветер. Пол под ногами покрыт снегом, который намело с улицы. Ты чувствуешь, как за тобой сверху наблюдают разноцветные глаза. Они изучают тебя.

Как под микроскопом.

Я тебе не какая-нибудь букашка!

Тебе в голову приходит эта невеселая мысль. В этот момент лейтенант крестится от плеча к плечу. Тремя пальцами.

Этого я тоже делать не буду.

Ну и правильно. Она всех нас бросила в этом болоте. Она ничего от тебя не получит. Ты продолжаешь стоять в абрикосовом свете, что падает из окна. Женщина улыбается холодной улыбкой, невозмутимая, рассеченная пополам трещиной в стекле.

Так ей и надо. Ее заботит лишь монаршая держава, шелк платьев и своевременное прибытие на аэродром — чтобы покинуть нас.

Повторить его жест.

Ты четыре раза касаешься груди кончиками пальцев. Закончив, ты все еще стоишь в абрикосовом свете, что падает из окна. Женщина улыбается холодной улыбкой, невозмутимая, рассеченная пополам трещиной в стекле.

Ты стоишь в абрикосовом свете, что падает из окна, и в голову тебе приходит эта невеселая мысль. Женщина над тобой продолжает улыбаться холодной улыбкой, расколотая трещиной в стекле.

Нет.

Посмотреть наверх.

Женщина смотрит, как ты стоишь внизу на коленях. Она возвышается над своими последователями: зодчими, прихожанами, придворными. Ты видишь ее грустную улыбку и блеск сине-зеленых глаз — что он означает? Сострадание? Сожаление?

Она заметила приближение того, в ком еще теплится жизнь...

Тебе.

Нет, ты ее не волнуешь. Ее заботит лишь блеск монаршей державы, шелк платьев и своевременное прибытие на аэродром — чтобы покинуть нас!

Сострадание.

Тебе на ум приходит это нежное слово. В этот момент лейтенант крестится от плеча к плечу.

Встать и повторить его жест.

Ты четыре раза касаешься груди кончиками пальцев. Затем ты поднимаешься с колен, встаешь в абрикосовом свете, что падает из окна. Женщина над тобой продолжает улыбаться холодной улыбкой, расколотая трещиной в стекле.