Холодный морской ветер кусает за лицо, когда ты ступаешь на пирс. Тела тут уже нет, но в…

Холодный морской ветер кусает за лицо, когда ты ступаешь на пирс. Тела тут уже нет, но в воздухе что-то виднеется. Уходит наверх — и там, на фоне звезд...

Сияющее, великолепное колесо с поскрипывающей на ветру рамой. Двенадцать красных кабинок образуют круг, раскинувшийся от моторов внизу до чаек в небе.

Видение в тумане печально и красиво — как насекомое в янтаре.

«На что вы смотрите?» Взгляд лейтенанта следует за твоим, но ничего не находит.

Видимо, это то самое колесо обозрения, про которое говорил Трэнт Хейдельстам.

(Прошептать.) «Тут колесо обозрения...»

Вверх и вниз, вверх и вниз — кружись, кружись, кружись...

В тебе просыпается какая-то едва уловимая тоска... что она шепчет?

Ничего! Ничего. Мы просто пришли полюбоваться колесом обозрения. Так ведь?

Смерть. Разложение. Вон скамейка, на которой лежал тот мужчина. Даже колесо обозрения гниет изнутри.

Это про покойного, верно же? Бедного алкаша с пирса...

Как думаешь, что с ним случилось? Искал ли он веселья — или выход из этого всего?

Когда ты его нашел, дождь, слякоть и редкие лучи солнца уже разметили тело и приготовились растащить на части — как растащили на части то немногое, что осталось от колеса обозрения после высадки.

На пирсе стоит колесо обозрения — двенадцать красных кабинок в небесах.

Все это какая-то ошибка. Я вообще-то обожаю колеса обозрения. И в принципе колеса! И веселиться люблю!

А может, человек, которого ты тут нашел, тоже просто хотел повеселиться?

Я устал от колеса обозрения. Я хочу сойти.

А может, человек, которого ты тут нашел, искал того же — выхода?

(Прошептать Киму.) «Это же колесо обозрения...»

«Которое упоминал Хейдельстам?» — всматривается тебе в лицо лейтенант.

«Забей. Неважно. Ничего тут нет».

«Гм, — прищуривается лейтенант. — Что с вами, детектив?»

Смерть. Разложение. Ты смотришь на холодную и твердую суть вещей — обволакивающую, как кислота у тебя в желудке.

Ничего с тобой не происходит, все тип-топ. Мы просто пришли полюбоваться колесом обозрения!

Волной ночного кошмара на тебя накатывает тоска.

«Да я просто подумал про колесо обозрения — которого больше нет. И радости больше нет. Ну, от него».

«Ну, вот вам секрет — я никогда не катался на аттракционах. В Куроне было такое колесо — маленькое. Я тоже был маленьким...» Он смотрит перед собой, будто представляя колченогое колесо на местном рынке и толпу детей.

«Меня на него всё не пускали, потому что я был слишком низкий — не получалось пристегнуть. А когда вырос, колесо уже развалилось. — Он со смехом качает головой. — Ну да ладно».

«Пора идти. Здесь холодно даже просто стоять».

«Уж не знаю, что у вас за приход колесом обозрения, но расспрашивать не стану».

«Как думаешь, ему хорошо было в последние минуты? Весело?»

«Межан?» Взгляд его падает на пустую скамейку под фонарем. Холодную, недружелюбную, сырую от волн.

«Может, не весело, но да, думаю, он пытался облегчить свою жизнь. Как умел».

Урвать себе кусочек мира, где ему было бы спокойно — хоть на минутку.

«Но не думаю, что если мы продолжим стоять на холоде, то из этого выйдет толк. Пойдемте. Нас ждет расследование».

«Мужчина, которого мы нашли? — Он понимает, что вы оба не знаете его имени. — Уф... мы не так-то много о нем выяснили, да?»

«Но мы ведь все постоянно ищем способы не страдать — пусть хотя бы на минуту. Вряд ли он пришел сюда умирать». Он смотрит на пустую скамейку, ежится.

«Холодно тут стоять. Я бы не отказался снова пройтись — а то и пробежаться».

«Не знаю. Я не знаю, что со мной. Будто разваливается что-то».

«Детектив... — Он кладет тебе руку на плечо. — Неделя выдалась трудная. Не думаю, что если мы продолжим тут стоять, то из этого выйдет толк».

«Пойдемте. Бег стимулирует выработку эндорфинов, верно же?» Улыбнувшись собственным словам, он вдыхает влажный воздух.

«Ты что, его не видишь?»

«Не вижу что?» — лейтенант встревоженно осматривается.

«Колесо обозрения... когда-то оно занимало весь пирс».

«Что?» — лейтенант всматривается тебе в лицо.

Изучить кабинки.

Деревянные кабинки болтаются на ветру. Пол их усыпан старыми обертками от мороженого и использованными билетами...

В одной свила гнездо какая-то морская птица, но даже оно выглядит заброшенным — осколок весны пятидесятилетней давности.

Чем выше поднимаешься, тем сильнее ветер. В хороший день с вершины колеса можно было разглядеть «Ла Дельту» и уходящие к ней мачты и паруса десятков прогулочных яхт.

Отступить. (Уйти.)

На пирс накатывают волны, смывая видение.

Изучить пирс.

Билетная касса, сделанная из старой кабинки, покрашена в красный того же оттенка, что и кабинки на самом колесе. Вывеска сбоку гласит: «ДВАДЦАТЬ СЕНТИМОВ ЗА ПОЕЗДКУ ВСЕЙ ЖИЗНИ!»

В беднейших районах Ревашоля есть дельцы, наркоманы, старьевщики, а в особо трудных условиях и целые семьи, которые превратили эти кабинки в жилища и лачуги.

Холодный морской ветер кусает за лицо, когда ты ступаешь на пирс. Тела тут уже нет, но в воздухе что-то виднеется. Уходит наверх — и там, на фоне серого неба...