Тут некем и незачем манипулировать. Вы братишечки. Просто спрашивай!

«Тогда они поняли, что открыли новый вид, и назвали его кол-до-ма-ма-даква. Так по-перикарнасски называют голос бога — он, говорят, очень тих».

«Продолжайте».

«Они безумно увлеклись этими птичками. Увидеть их не могли, но все же различали разных и даже, — она улыбается, — начали давать некоторым имена».

«Имена?»

«Арест. Тимьян. Жоскен... — кивает она. — Так звали некоторых ма-ма-даква, которых отслеживали индивидуально».

«Ух ты».

«Ага. Они безумно увлеклись этими птичками. Увидеть их не могли, но все же различали разных и даже, — она улыбается, — начали давать некоторым имена».

«Ага, ага, певчих птиц».

«А как он, ну, звучит?»

«Никак. Звук такой высокий, что ни люди, ни другие животные не могут его расслышать. Может, он сейчас прямо за окном — а ты и не узнаешь! Может быть где угодно — да и везде...»

«Ладно, допустим, — лейтенант смотрит на нее со скепсисом. — Заинтриговали. Как животное может быть звуком?»

«Многие ученые задавались тем же вопросом. Некоторые утверждали, что существо — не сам звук, а крошечная корпускула, испускающая эти волны. Но эту теорию ничто не подтверждает».

«Но как может животное быть звуком?»

«Почему ма-ма-даква так нас боится?»

«Ответ печален, — хмурится она. — С полевой работой помогала группа студентов. Они были полны энтузиазма — и, вне всякого сомнения, хотели впечатлить преподавателей... но из-за них популяция кол-до-ма-ма-даква почти вымерла».

«Почти вымерла?»

Она печально кивает. «Они хотели наладить общение с существами — а из инструментов у них был только звук. Так что они стали посылать звуки на частотах, совпадавших с частотой ма-ма-даква. А что бывает, когда сталкиваются два звука одинаковой частоты?»

Ей бы учительницей быть. Она здорово объясняет.

Эй! Подсказываю! Они гасят друг друга.

Ты в душе не ебешь, ведь ты не ЗАДРОТ.

«Они взаимно усиливаются».

«Нет, золотко. Они гасят друг друга. А тесты эти проводили так неосторожно, что когда попали на нужную волну, то... ну, уничтожили основную часть популяции».

Ее захлестывает невыносимое сожаление. Окутывает с головы до ног.

«После этого корпускулы, кажется, куда-то мигрировали. Существуют и другие записи аномалий, схожих с теми, что фиксировались возле Эа, но их очень мало. Уже невозможно утверждать, что где-то существует стабильная популяция кол-до-ма-ма-даква».

«Разумеется. Во всех этих сюжетах повторяются одни и те же мотивы: исчезновение, нефальсифицируемость... — Он прибавляет чуть приветливее: — Но мне понравилась история».

«Очень рада, золотко», — искренне отвечает она.

«Не знаю... Я что, похож на задрота?»

«Нет, золотко. Но это же школьный курс химии... Ох, прости, просто я предположила... — На секунду она очень смущается — немые извинения в глазах — но потом собирается. — В общем, эти тесты...»

«...их проводили так неосторожно, что когда попали на нужную волну, то... ну, уничтожили основную часть популяции».

«Они гасят друг друга».

«Именно. А тесты эти проводили так неосторожно, что когда попали на нужную волну, то... ну, уничтожили основную часть популяции».

«Не знаю».

«Они гасят друг друга, милок. А тесты эти проводили так неосторожно, что когда попали на нужную волну, то... ну, уничтожили основную часть популяции».

«Шепот тихо шелестящий...»

«Да, это другой перевод», — глаза ее светятся за очками. — Оба красивые, правда?»

«Вообще говоря, „тихо“ — неверная характеристика. Люди и другие животные не слышат звук, который издает кол-до-ма-ма-даква, потому что он очень высокий, а не потому что тихий. Он может быть где угодно — а мы и не узнаем».

«Интересно. А что насчет...» (Подвести итоги.)

Она ласково улыбается. «Что насчет чего?»

«А он может быть здесь, — оглядеться, — прямо сейчас?»

«Может, — спокойно отвечает она. — Я же говорю — он может быть где угодно, а мы и не заметим. Может, он звенит ежедневно — и еженощно».

А вдруг он хищник?

«А вдруг он хищник?»

«Не переживай, не хищник. Был бы хищником — мы бы нашли его по следам нападений».

Не знаю, не знаю. А что, если следы тоже невидимые?

«Разумеется. В любой сказке найдется кто-нибудь невидимый».

«Цыц, Ким. Она вот-вот расскажет мне про невидимого криптида. Так что это за зверь?»

«Кол-до-ма-ма-даква, — поправляет очки пожилая дама. — Это значит „тихий шепот“. Судя по всему, это именно то и есть — самовоспроизводящиеся звуковые волны, невидимые и неосязаемые! Он очень нас боится, поэтому его сложно уловить».

«Да, Ким, это ребячество, но я должен знать».

«Ладно, не буду портить вам веселье, — соглашается лейтенант. — И что там с невидимым криптидом?»

«Какой интересный вопрос! Ответ — да, бывают!»

«А эта птица — тоже какой-то криптид?» (Указать на галстук, что она тебе подарила).

«Не какой-то, — Лена таинственно щурится. — А самый главный».

«Ого-го. Самый главный криптид?»

«О да». Серебристый череп поблескивает у тебя между пальцев. Клюв его востр.

«Так. И что же это за птица?»

«Осьмиглазый тераторн — самая крупная из известных науке птиц. Размах его крыльев — 11,5 метра. Считалось, что он вымер 3500 лет назад, и даже ископаемые ставили под сомнения. Мол, просто мутация. Но потом...»

«Потом?..»

«Потом, в 21-м, его увидел знаменитый готтвальдский исследователь и естествоиспытатель Уве Платтенкальк».

Знаменитый? Звучит сомнительно — в твоем каталоге его нет. Впрочем, ты не всеведущ, конечно.

«Ясно. А теперь вернемся немного назад».