«Я уже рассказал всё, что знаю, — нервно оглядывается он. — Пожалуйста, хватит со мной…

«Я уже рассказал всё, что знаю, — нервно оглядывается он. — Пожалуйста, хватит со мной разговаривать».

«Покажи мне свои подошвы».

«Нравятся башмаки, да? — ухмыляется он. — Конечно, гляди». Он поднимает сначала левую ногу, потом правую.

(Осмотреть подошвы.)

Ты узнаёшь знакомый узор в затейливом переплетении линий на подошвах ботинок. Это карта твоего города!

«Это карта Ревашоля».

«Именно так!»

«Но... зачем?»

«Ты узнаешь, когда придет время, начальник, — ухмыляется он и поглаживает свою обувь. — Истинные патриоты носят Ревашоль на подошвах».

«Формально говоря, вы с каждым шагом топчете Ревашоль».

«Хех, — снисходительно фыркает он, — я так и знал, что вы ничего не понимаете в поэзии».

«Затем, что когда к нам вновь заявятся захватчики, — он бросает взгляд на лейтенанта, — последнее, что они увидят перед тем, как отрубиться, — наш великолепный Ревашоль».

Не похоже, чтобы лейтенанту было до этого дело. Он просто делает какую-то заметку.

«Неважно. Все равно я не эти ботинки ищу».

Мужчина закусывает губу и бросает на землю догоревшую почти до пальцев сигарету. Тут же он достает новую.

«Что это за захватчики? Похоже, ты просто не любишь иммигрантов».

«Ну, знаешь... бывают самые разные захватчики, — он глядит на свои ботинки, потом на тебя. — Я думал, мы можем полагаться на полицию. Мы в этом плане в одной лодке, признаёшь ты это или нет».

«Ты же понимаешь, что каждый день топчешь Ревашоль, да?»

«Да нет, не в этом дело, — он глядит на ботинки. — Ты не понимаешь... когда я бью их ногами, сечешь? А, на хер. Для тебя это слишком сложно».

«Добро пожаловать в Ревашоль. Мне нравится».

«Отлично! Приятно знать, что закон на нашей стороне, — он быстро отдает тебе честь двумя пальцами. — За Ревашоль, за сюзерена. Мир — наш сюзеренитет».

«Когда к нам вновь заявятся захватчики, последнее, что они увидят перед тем, как отрубиться, — наш великолепный Ревашоль».

«Где ты взял такие ботинки?»

«Сделаны по заказу. Недешево обошлись!» — он чешет лысеющий затылок.

На подошвах ботинок мужчины ты видишь затейливое переплетение линий, которые не складываются во внятный узор.

Ветер завывает над Ревашольским заливом — поток холодного воздуха, текущий по лабиринту городских улиц. Тех самых улиц, что оставили немало царапин на подошвах твоих туфлей из зеленой чешуйчатой кожи.

«Хм-м, спасибо. Я ищу не эти ботинки».

«Это... карта Ревашоля?»

«Что у тебя за подошвы?»

«Это Ревашоль!»

Ветер завывает над Ревашольским заливом — поток холодного воздуха, текущий по лабиринту городских улиц.

«О чем сейчас был этот спор?»

«О... биологическом детерминизме. О законах природы. О расовой классификации», — сплевывает он на землю.

«В наши дни это не самая популярная тема — когда нами правит Коалиция, и все такое... Может быть, ты захочешь сменить тему — спрятать голову в песок, как обычная овца».

Сменить тему — из его уст эти слова звучат как угроза.

Почему овца? Страус.

На самом деле в песок не прячут голову ни страусы, ни овцы. Это просто фигура речи.

«Понимаю. Кому-то приходится быть непопулярным парнем».

«Я не один такой. Слушай, я читал книги, — он делает резкий жест рукой, усиливая свои слова. — Расовая теория доказана наукой, хотя и не все желают это принимать».

«Те люди, которые все это изучают, говорят, что мы по своей природе превосходим другие расы. Так что вполне естественно, что мы, народы Окцидента, должны быть главными. Ну, ты сам понимаешь, что это всем во благо».

Если этот парень — всё, что могут предложить народы Окцидента... Ну, скажем так, качком его не назвать.

«То есть ты просто смотришь на людей и выносишь произвольные суждения».

Лейтенант старается оставаться бесстрастным, но едва заметный изгиб его бровей подсказывает, что ему это нравится.

«Такие же произвольные, как и любые суждения. Но это не отменяет того, что это факты. Мы все должны признавать факты. Когда ты их принимаешь, твое понимание обретает ясность».

Он с удовольствием пересказывает эти мысли. Он много времени провел, размышляя на эту тему.

«Верно. Я уже сделал вывод. Хочешь послушать?» (Забежать вперед.)

«О...» Мужчина, кажется, слегка расстроен тем, что ты не хочешь больше слушать его лекцию.

«Ладно, конечно, как скажешь. На самом деле я о другом хочу поговорить».

«Давай, вперед, — чешет брюхо мужчина. — Ты, может, и полицейский, но от надвигающейся беды тебе все равно никуда не деться».

Бесстрастное выражение лейтенанта Кицураги не меняется, но ты чувствуешь, как что-то шевельнулось в глубине его души.

«Стержня в нем пока что нет, — думает лейтенант, — выкрутился, как червяк».

Что такое? Яйца съежились? У тебя была куча возможностей свернуть с этой дороги, но нет, ты позволил ему вещать. А когда пришло время сделать выбор, ты попробовал угодить и вашим, и нашим. Слабак.

Конечно, конечно, но этот парень... С виду не скажешь, но он определенно наш брудер и рыцарь. Спроси, умеет ли он поворачивать время вспять!

Ну и что? Ты не сомневаешься, что сделал все правильно. Да, выкрутился, но и не послал собеседника на хер, и не присоединился к его делу. Хорошо сработано.

«Ага. Ну, я такое не поддерживаю. Так что иди ты на хер».

«Не испытывай удачу, пёс», — мужчина глядит на тебя с отвращением, а потом отворачивается и перестает обращать на тебя внимание.

Зачем ты так отшиваешь своего брудера? Он же явно многое знает! Наверняка знает и то, как обратить время вспять. Попробуй снова с ним поладить.

«Ясно. Что ж, я думаю, что могу поддержать расизм».

«Замечательно. Если мы, люди Вечера, будем держаться вместе, то станем оплотом на пути смутных времен, — улыбается тебе мужчина. — Мы искореним силы, что тщатся подорвать благосостояние нашего народа».

Бесстрастное выражение лейтенанта Кицураги не меняется, но ты чувствуешь, что он не слишком доволен тем, как все обернулось.