Ты видишь знакомый силуэт рыжей куртки Кима. От боли она двоится — а потом троится.

«Хорошо. Что бы это ни значило — вам оно понадобится».

Сквозь слезы, кровь и расходящиеся швы — сможешь, наверное.

Если сможешь, то исключительно на силе воли. Придется стать... психолокомотором.

Ну, танцором тебе точно теперь не бывать. Ничего, похромаешь, переживешь как-нибудь.

«Довольно-таки. Вам попали в левый квадрицепс — в бедро. Крупные артерии вроде бы не задеты. Пулю извлекли, бактериальное заражение обработали меркурохромом».

«Синяки на плече несущественные. Основной удар пришелся на броню».

«Довольно-таки. Вам попали в левый квадрицепс — в бедро. К счастью, с внешней стороны: важные артерии не задеты. Пулю извлекли, бактериальное заражение обработали меркурохромом».

«А что ты там сказал... про утро...»

«С добрым утром, парабеллум. „С добрым утром, готовься к войне“. Старая революционная присказка».

Стой, это же написано у тебя на...

«И что... пришла война?»

«Ворота в гавань заколотили. Улицы опустели сильнее прежнего. Но рад вам сказать, что знаменующее конец света насилие пока не разразилось». Он смотрит в окно.

«Кажется, мы его сдержали — пока что. — Он расстегивает куртку. — С трудом».

«Жаль».

«Жаль?»

«Настали последние дни, Ким, и я их глашатай. Чем быстрее все закончится, тем лучше».

«Ага, — кивает он. — Вижу, друамин действует».

«Я правда хочу, чтобы весь этот... общественный порядок рухнул».

«Вижу, друамин действует».

«Ты не понял. (кха-кха) Я в плане... дискотеки».

«Как скажете».

«Забей. Беру слова назад».

«А не стоит. Вы хотели, чтобы громыхнуло. Это нормально. Мы все такого иногда хотим. Но — не громыхнуло. По крайней мере, пока что».

«Жаль, что не смыло волной всех блядей и предателей! И вот я страдаю... (кха-кха) но чего ради?»

«Блядей, ага. Рад слышать».

Это он для красного словца. На самом деле возвращение блядей его не радует.

«Отлично».

«Да. Еще мы с треском облажались. Но это ничего».

«Ой-ой-ой».

«Именно, — кивает он. — Именно ой-ой-ой».

«У меня на пистолете такая гравировка».

«Копы любят эту фразу».

«Ой-ой-ой».

«О нет, время ойкать еще не пришло. Час назад вам дали таблетку друамина. Вот когда его действие иссякнет...»

Друамин. Значит, все терпимо. Не операция, не травма внутренних органов. Хотя рецептурный препарат все равно потребовался.

«И что теперь, Ким?»

«Я честно не знаю».

«Ты не... знаешь?»

«С Эвраром нам не поговорить, гавань закрыта. Все ее обитатели теперь вне нашей досягаемости. Джойс тоже уплыла».

Представительница «Уайлд Пайнс»?

«Да. Джойс Мессье. Ну, на корабле. Она могла нам помочь — наемники явно работали на „Уайлд Пайнс“. Как минимум некоторые...» Он смотрит в окно.

«Может, это она и есть? Может, она сдержала слово. В любом случае, Руби больше нет. И Клаасье — но она хоть под надежным замком».

«Так кто же убийца, Ким? Кто убил повешенного?»

«Не знаю. Думаю, ваша крайне опасная гипотеза, что это сделал Тит Харди, ошибочна. Более шести человек видели его в ту ночь внизу».

«По правде сказать, мне не кажется, что в рамках расследования мы нашли хоть одного правдоподобного подозреваемого», — буднично отвечает он.

«По-прежнему есть вероятность 28 %... что стреляли издалека».

«Стоит подняться наверх, еще раз осмыслить баллистику in situ. — Легкий кивок, легкая боль. — Согласен. Что еще?»

Ну вот видишь! Баллистику ты умеешь!

«Все просто. Нам нужно отыскать коммунизм. Его же убил коммунизм».

«Боюсь, детектив, мы не сумеем установить местоположение коммунизма — он же умер».

«Коммунизм скоро вновь воспрянет — мало не покажется, Ким».

«Идеология не имеет отношения к убийству, которое мы расследуем. Увы, но это так».

«Хорошо».

Кивок.

«Уверен? Я повсюду вижу коммунизм — он диктует, что нам думать, ограничивает... ай, нога болит!»

«Отлично. Хорошо, что он умер. Коммунизм — это тупо».

«Ладно. Да. Понимаю, что непросто обвинить в правонарушении то, что не является человеком».

«Рад, что понимаете».

«Сраные ландыши, Ким. Цветы».

«Что?»