Ладно. Вот как мы можем поступить:

«Представь себе хлеб, черный, как породившая его почва».

«Но я не хочу, — возражает он, взволнованно глядя на тебя. — Послушайте, офицер, мне нравятся другие, классические блюда. Высокая кухня, а не чернозем. Так что перестаньте, пожалуйста».

«А теперь представь, что все перевернулось вверх ногами. Черный хлеб оказался наверху — этот символ, прославляющий угольные шахты, где работали наши герои».

«Нет, все же развалится, — возражает он, взволнованно глядя на тебя. — Послушайте, офицер, я не шахтер. Мне нравятся другие, вкусные блюда. Высокая кухня, а не угольная пыль. Так что перестаньте, пожалуйста».

«Тает и растекается масло, желтое, как солнце, что палит спины работающим на пашне батракам».

«Я не ем еду для батраков, — заявляет он, тут же об этом пожалев. — Послушайте, офицер, мне нравятся другие, классические блюда. Высокая кухня, а не спины батраков. Так что перестаньте, пожалуйста».

«Соль необходима. И ее не может быть слишком много, ведь пролетариат — это соль земли».

Владелец сэндвича смотрит на тебя, и в его глазах страдание. «Это тюремная еда, офицер. Мне нравятся другие, изысканные блюда. Высокая кухня, а не тюремная баланда. Так что перестаньте, пожалуйста».

«Разве тебе не хотелось бы вместо этого получить сэндвич, приготовленный как следует? Сэндвич с душой?»

«Нет, ничего. Давай лучше сменим тему».

«Я слушаю, офицер», — кивает он.

«Позволь мне спросить тебя, товарищ: ты сам готовил этот сэндвич?»

«Да, офицер». Он гордо демонстрирует свое кулинарное чудо. Сэндвич поистине великолепен.

«Да?.. Ну, все равно, излишества, которые воплощает в себе этот сэндвич, порочны по своей природе».

Что-то я не знаю насчет всего этого...

Слишком поздно. Папаша уже ввязался в эту дурную драку. Придется поднажать.

Удариться в политику? Как это?

Вот как то, что мы сейчас делаем...