«Обождите минуточку...» Похоже, уборщице все еще тяжело дышать.

«Чем меньше мы о них будем говорить, тем лучше».

Она боится квартиры номер 12.

«Почему в брошенной квартире дыра в стене?»

«Да псих какой-то с катушек съехал... Сюда кого только нелегкая не заносит».

Комнаты тут такие маленькие — неудивительно, что хочется снести стену.

«Кто живет в десятой квартире?»

«Там никто не живет. Квартира уже несколько месяцев пустая».

«Но я с кем-то говорил через дверь».

«Не может быть, — говорит уборщица, качая головой. — Я бы знала, если бы туда кто-то въехал». Замолчав, она вглядывается в коридор.

«Может, это снова те маргиналы? Вламываются к нам в дом, как будто им тут рады... Вы же полицейский — так сходите и посмотрите, ладно?»

«Конечно. Я посмотрю, что там такое». (Согласиться.)

«Вот и славно. А то знаете, эта молодежь — она хуже, чем крысы. Вечно раскидывают в коридорах пивные банки и всякий хлам».

«У полиции есть более важные занятия». (Нет.)

«Как скажете, большая шишка. Все равно всем плевать на этот дом».

«Но я слышал, как внутри кто-то ходит».

«Вы знаете, кто жил в опечатанной квартире?»

«А мне почем знать? — Уборщица пожимает плечами, поджав губы, отчего те становятся похожи на сушеный финик. — Псих очередной, небось».

Ей здорово не нравятся психи. Острая неприязнь.

«Это все, спасибо».

Она бормочет что-то в ответ, а потом шумно отхаркивается в носовой платок.

«Кто-то из жильцов уехал в отпуск? У него почтовый ящик забит».

«Народ приезжает и уезжает. Я же не слежу».

Наверное, они просто переехали — или умерли, и хорошо бы где-нибудь в другом месте.

«Я не нашел в десятой квартире никаких маргиналов. Там была риелторша, которая готовила апартаменты для новых жильцов».

«Понятно... — она достает платок и вытирает нос. — Ну, авось наконец какие-нибудь хорошие люди заедут. Тут их не хватает».

«Никто не приедет. Нас ждет одна лишь нищета и запустение, пока мы не начнем убивать риелторов».

«Мы не станем никого убивать. А вам не стоило бы говорить такие вещи. Вы же полицейский... а у нас уже было достаточно убийств. Я сама видела смерть...» — она заходится кашлем.

Она видела смерть — и знала тех, кого убивают.

«Распутные девки и извращенцы. Вот кто приедет». (Сплюнуть.)

«Знаю таких, да. Тут такие уже были, только денег на квартиру не хватало, так что пришлось съехать. Знаю, знаю таких...» — Она кашляет.

Она оценила твою неприязнь к распутству и извращениям.

«Да. Техноволшебники спасут это место. Это будет инновационная утопия для визионеров».

«О, волшебников я люблю, — искренне радуется она. — И им подобных. Они многое могут поведать о нашей судьбе».

Она говорит о ясновидящих.

«Да. Вот-вот приедут радиокомпьютерные волшебники. Они спасут это место... и нашу экономику».

«Я уверен, что все будет в порядке. Этому дому нужны постепенные изменения. Едва заметные».

«Ну хорошо... — Она не знает, что сказать, поэтому просто кашляет и повторяет: — Надеюсь, это хорошие люди».

Твои слова были слишком общими — их никак не прокомментируешь.

«Кто вы такая?»

«Никто. Просто старуха, которая убирается в коридорах».

«Вы здесь живете?»

«Да разве ж это жизнь?.. — она сплевывает на пол, но сразу проходится по нему метлой. — У меня наверху комнатушка, рядом с угольным чуланом».

«Она размером с чулан, но я не жалуюсь, нет... — она задирает подбородок, а глаза у нее сверкают. — У меня там кровать, чтоб уложить свои старые кости, а больше мне ничего и не надо».

Больше она ничего и не получит. Морской ветер колотит в дверь угольного чулана. На балконе скользко от брызг...

Она давно ни с кем не говорила. Даже ее фразы кажутся ржавыми.

«Я ищу квартиру, где живет Билли Межан. Можете мне показать?»

«С Виктором что-то? — прищуривает она бледно-серые глаза. — Раз нужна Межан, дело, как всегда, в нем... Они в двадцатой живут, наверху. Одна из дверей на балконе».

«Я ищу молодого человека лет двадцати пяти. Темные волосы, худощавый. Курит на балконе».

«Да-да, я знаю, о ком вы. Тощий парнишка, вечно смолит как черт?» Она смотрит в другой конец коридора.

Где-то в здании начинает плакать ребенок. Ты слышишь, как радио переключают на ток-шоу, а кто-то идет в душ.

«А что он натворил?»

«Ничего, я просто хочу с ним поговорить. Вы знаете, где он живет?»

«Поговорить!» — уборщица начинает смеяться, но смех оборачивается чудовищным приступом кашля. Она сжимает метлу, пытаясь восстановить дыхание.

Что в этом было такого смешного?

«Наверху живет, в двадцать восьмой. Идите на балкон, дверь выходит туда, — она показывает на восток. — Обычно он дома по вечерам».

«Спасибо, — он поворачивается к тебе. — Надо пойти постучаться в дверь с балкона. Посмотрим, дома ли он».

«Его разыскивают за убийство. Ему грозит пожизненное».

«На самом деле его не разыскивают за убийство. Мы просто хотим с ним поговорить.

«Убийство!» — уборщица начинает смеяться, но смех оборачивается чудовищным приступом кашля. Она сжимает метлу, пытаясь восстановить дыхание.

«Могу поспорить, вы гонитесь не за тем. Но даже если и так, вам не повезло, полицейский. Я видела, как он выходил из здания прямо перед тем, как вы зашли».