Разговор · Гастон Мартен

«Дайте подумать... — он задумчиво глядит на облака. — Я слышал, что кого-то повесили и на неделю оставили болтаться на дереве, но это, собственно, все, что я знаю».

«Жаль. Что ж, может быть, ты сможешь помочь мне кое в чем еще».

«Конечно! То есть я надеюсь, что помогу, — кивает он с энтузиазмом. — Что вы хотели узнать?»

«Да ладно тебе. Наверняка ты что-то слышал...»

«К сожалению, ничего. Я правда хотел бы вам помочь, — виновато улыбается он. — Вы хорошие люди, я это вижу».

«Если хочешь, так помоги, трус». В его глазах выражение укора. «Ты вечно трешься с gauche caviar из профсоюза. Кто-то из них должен что-то знать».

Он говорит про «икорных социалистов», левую буржуазию.

«Хотел бы я... но я ведь просто ничего не знаю, — краснеет он. — Я не сую нос в чужие дела и не распускаю слухи. Все это знают и уважают».

Странно... похоже, что он не врет, но все равно здесь что-то не так.

«Ну хорошо. Сменим тему».

«Конечно! Надеюсь, что смогу вам помочь, — кивает он с энтузиазмом. — Что вы хотели узнать?»

«Похоже, ты что-то все-таки недоговариваешь».

«Вовсе нет, — уверяет он тебя. — Я даже не какая-то...»

«Конечно, он что-то недоговаривает, — скрещивает руки на груди карабинер. — Елдаков профсоюзных в рот набрал, вот они ему говорить-то и мешают».

«Твою мать, Рене. Можно мне хоть предложение закончить, прежде чем ты его обосрешь? Как тебе такое, не против?» Его глаза яростно сверкают. «Я не какая-то там важная шишка в профсоюзе. Я просто знаю Эврара».

«А ты сам — икорный социалист?»

«Я себя и обычным социалистом-то не считаю. Я стараюсь не лезть в политику, офицер».

«Постой, а как ты пишешь статьи в газеты, если не лезешь в политику?»

«У меня живое воображение, — смеется он вновь. — И я уже говорил, что умею обращаться со словами. Этого достаточно. Нет нужды погружаться в политику».

В общем, он льет воду, чтобы нагнать объем.

«Конечно. Упаси тебя бог куда-нибудь погрузиться. Боже упаси ввязаться в драку. Нет, погружайся только в собственный диван».

«Умно. Я тоже стараюсь не пачкать руки».

«Так гораздо проще, — одобрительно кивает он. — Кроме того, мир вовсе не черно-белый, каким его стараются представить все Рене на свете. Он, скорее, в оттенках серого».

«Mon dieu...» — карабинер закрывает глаза, словно никогда больше не хочет их открывать.

«Но ты же должен верить хотя бы во что-то. В свободу, в людей, в Ревашоль, в деньги, наконец...»

«Я считаю, что у каждого есть право думать что угодно. В том числе и ничего не думать. Я хорошо умею приспосабливаться».

«Значит, ты действительно как флюгер?»

«Я лично предпочитаю называться умело приспосабливающимся, — жизнерадостно усмехается он. — Звучит лучше, согласны?»

«И какие же мелочи ты делаешь для Эврара?»

«В основном пишу, — улыбается он. — Время от времени ему нужно что-то написать, а я, говорят, владею словом».

«И что ты для него пишешь?»

«О, ничего официального, уверяю вас. Просто статьи в газеты. О Мартинезе, о том, как здесь все устроено, и как могло бы быть устроено. Мы с Эвраром долго разговаривали, и он...»

«И он говорил своему верному писаке, что и как ему писать! Это же просто неприкрытая коммунистическая пропаганда. Тебе должно быть стыдно».

Вот почему Гастон не состоит в профсоюзе. Эврару нужен «нейтральный» рупор для распространения своих идей.

«Я тоже делаю „всякие мелочи” для Эврара — и мне от этого тошно».

«Так уж тут устроены дела, — весело заявляет он. — И расстраиваться совершенно ни к чему».

«Я сам делаю „всякие мелочи” для Эврара. В этом нет ничего плохого».

«Давайте не отходить от темы, друзья».

«От темы профсоюза?»

«Откуда ты знаешь Эврара?»

«Все в Мартинезе знают братьев Клэр, — говорит он серьезно. — Я преподавал им историю и обществознание в гимназии».

В гимназии. Мне нравится это слово.

Хм-м... значит, Гастон был учителем и у братьев Эврар, и у Простака Лео.

«Да что ты знаешь об истории?! — срывается на Гастона карабинер. — Ты никогда не видел историю. Только слышал о ней, спустя много лет, когда она уже прошла. Ты не знаешь историю».

Старый солдат бормочет что-то себе под нос и отворачивается к морю.

И вот он стоит, гордый, несгибаемый и одинокий. Как потрескавшаяся мраморная статуя.

«Давайте постараемся не попасть под перекрестный огонь», — тихо произносит лейтенант.

Иначе злые пули прошьют нас насквозь. Их вражда уходит корнями глубоко в прошлое.

«Ну что за говнюк! — со вздохом говорит старик. — Офицер разговаривал со мной, а не с тобой, capitaine. Так о чем мы?»

Быстро он переключается. Жизнерадостный.

Он хотел сказать, что даже выражение «слепой ведет слепцов» было бы слишком слабым применительно к этой ситуации.

«Ты можешь помочь мне пробраться в порт?»

«Нет, офицер, извините, — качает он головой. — У меня даже пропуска нет. Когда Эврар хочет поговорить, он обычно за мной кого-то присылает».

«Спасибо, пока что это все». (Подвести итоги.)

«Спасибо, вам, — с широкой улыбкой кивает он. — За ваш опыт и профессионализм. Вы с этим делом в два счета разделаетесь».

«Ты состоишь в профсоюзе?»

«О... — он снова краснеет, — в каком-то смысле да. Что-то вроде почетного члена. Я хожу на встречи и праздники, помогаю по мелочи. Эврар, Эдгар и дебардёры постарше — все меня знают».

«Значит, на самом деле членства у тебя нет?»

«То есть официально я в нем не числюсь, — говорит он, уставившись на шары в воронке. — Членской карточки у меня нет, я не голосую. Но Эврар мне платит. За всякие мелочи».

Так вот что это было! Вот что он скрывал. Он делал вид, будто он большой человек в профсоюзе, а сейчас эта иллюзия рассыпается у тебя на глазах — и на глазах Рене.