Разговор · Гастон Мартен

«О... извините, офицер. Вы что-то хотели?»

«На этом пока все». [Уйти.]

«Слушай, я говорил, что не стану этого делать, но нашел вам новый буль». (Протянуть шар.)

Гастон угрюмо смотрит на ядро. Проходит несколько секунд, прежде чем он говорит: «Вы опоздали... вы вернулись слишком поздно. Рене... больше с нами нет».

«Этого козла не брали пули, мечи и взрывы, а простой сердечный приступ свел в могилу, — он глубоко вздыхает. — Смешно: в конечном итоге даже его собственное черное сердце устало его терпеть».

«А это... оставьте себе, — отмахивается он, — это ведь даже не настоящий буль. Да и к чему он мне теперь? В Мартинезе больше никто в петанк не играет».

Он никогда больше не будет играть в петанк.

«Что ты знаешь о мертвеце?»

«Эм-м... наверно, всё. Пожалуй, я знал его лучше, чем... — он замолкает, что-то осознав. — А, вы ведь про этот чайник фарфоровый на дереве, да? Нет, о нем я ничего не знаю».

Чайника? А, это потому что керамическая броня. Остроумно.

«Выглядит очень вкусно». (Показать на сэндвич.) «Можно откусить?»

«Извините, но я не делюсь едой, — говорит он и быстро добавляет: — Ничего личного, просто у меня такой принцип».

Вдруг ты понимаешь, насколько проголодался. Последний раз ты ел... один бог знает когда.

Вечность назад. Наверное, когда ты еще был ребенком.

Сэндвич на вид — настоящий кулинарный шедевр, созданный из множества отобранных щедрой рукой компонентов. Его автор знает толк в своем ремесле».

Вдобавок к очевидному ломтю ветчины — изрядно толстому! — ты замечаешь выглядывающий снизу край помидорного кружка. И... это же майонез?

«Ну пожалуйста, дай хоть куснуть».

«Поверьте мне, офицер, я бы и рад вам помочь, но этот сэндвич мне нужен, чтобы поддерживать уровень сахара в крови». Он отводит глаза и сжимается. «В моем возрасте нужно следить за такими вещами».

Ты едва его слышишь. От сэндвича исходит такой чудесный аромат соленого огурчика в гармонии с чесночным маслом и маринованным лучком, что все твои мысли только об одном: как завладеть им.

И вдруг ты понимаешь: этот гениальный старый хрыч пропитал весь сэндвич медовой горчицей. Это невероятное упадничество — и до невозможного вкусно.

«Ну пожалуйста, друг. Давай его поделим».

«ОТЪЕБИСЬ! Моё!» — он дергается в сторону и тут же приходит в ужас от собственной реакции.

Во взгляде Рене проскакивает искра уважения.

«Извините... извините, пожалуйста, я ничего такого не имел в виду, — продолжает он испуганно, — но этот сэндвич мой, и я не стану им делиться».

...и тут же пропадает.

«Когда диссиденты явились, чтобы изнасиловать нашу страну, он прятался, но стоило попросить откусить от его драгоценного сэндвича, как он показывает клыки. Ты просто всем крысам крыса, Гастон».

«Ты не слышишь меня, друг. Мне нужен этот сэндвич».

«Ну и хрен с тобой. Не так уж мне и есть хотелось».

«О, это хорошо, просто замечательно, — заметно расслабляется он. — Должно быть, у вас есть другие дела?»

«Хорош жаться, Гастон, тут на всех хватит».

«Единственный, который у тебя есть».

«Я хотел бы еще кое-что узнать о Рене, если ты не против».

«Да? — поднимает он глаза. — А что о Рене?»

«Приношу свои искренние соболезнования». (Подвести итоги.)

«Да, — кивает лейтенант, — мы соболезнуем вашей потере».

«От этого никому не уйти. Это часть жизни, на самом деле, — произносит он, едва тебя слушая. — Но когда знаешь человека 79 лет, а потом в один день его просто больше нет...»

Несмотря на все свои различия, эти двое играли такую значительную роль в жизни друг друга, что со смертью одного второй оказался просто... потерянным.

«Я просто больше не понимаю... ничего не понимаю, если честно, — он медленно качает головой, а потом словно вспоминает о тебе. — Вам... вам, должно быть, что-то было нужно?»

«Он правда был настолько плохим?»

«Повторю еще раз, он был полным мудаком». Гастон поворачивается и глядит на воронку. «Даже армейские приятели терпеть его не могли. Он был как старая гадюка».

«Два человека во всем мире могли его выдерживать — я да Жанна... — он умолкает. — Она разглядела в нем что-то, когда мы были еще детьми, и...»

Его голос начинает дрожать. «...И всегда это видела. А я думал, что если его любит самое прекрасное создание на этой земле, то в нем есть что-то такое, за что стоит держаться».

«Как он умер?»

«Его маленькое злобное сердце в конце концов не выдержало, — вздыхает Гастон. — Докеры нашли его сегодня утром в будке. У него еще неделя отдыха была, но нет — надо было всем показать, какой он крепкий».

Постой... он что, довел себя до предела, чтобы доказать, что способен тянуть свою лямку, и ему не нужны подачки?

«Думаю, он собирался домой. Когда докеры нашли его, он был в гражданской одежде, а не в этом попугайском мундире, который вы... эм-м... конфисковали».

«Иногда я думал, что он надевает мундир специально, чтобы меня позлить, — горько улыбается Гастон. — Ну, теперь ему это вышло боком, потому что похоронят его без мундира».

«Ты думаешь, наш разговор о работе его подтолкнул?»

«Нет, — быстро отвечает он, — Рене был самым упрямым во всем Ревашоле. Ни вы, ни я не могли сказать ничего такого, что бы его куда-то подтолкнуло. Он был совершенно непоколебимым».

Он сомневается, но сейчас просто хочет закрыть эту тему и не думать о ней.

«Борись или умри — третьего не дано», — вот что ты сказал Рене. Может, он все-таки не был совершенно непоколебимым?

«Я уловил иронию, но хотел бы поговорить кое о чем еще».

«Я рад помочь вам, чем смогу», — отвечает он усталым, срывающимся голосом.

Это значит, что мундир может до сих пор лежать в будке — стоит это запомнить, если ты на самом деле собираешься отдать себя Ревашолю.

«Думаю, он собирался домой. Когда докеры нашли его, он был в гражданской одежде, а не в этом попугайском мундире, в котором его все время видел я».

Он что, должен был доказать, что способен тянуть свою лямку? Что ему не нужны подачки?

«Жаль, что я так и не успел спросить его, как обращать время вспять».

«Очень жаль...» — кивает старик, не поднимая взгляда. Он не обращает особого внимания на твои слова.

Ты ничего от него не добьешься. Даже если старый карабинер что-то знал, он унес эти знания с собой в могилу.

Не переживай, невелика потеря. Movere tempore, рыцарь. Для стойких духом безвыходных ситуаций не бывает. Главное — не останавливаться.