Разговор · Риторика

Не обращай на него внимания. Ты теперь обращаешься ко всей группе.

«Мы будем первым взводом, „Призрачные псы”, а вы с Гастоном — вторым, „Королевские гончие”».

«Согласен. А что насчет всей группы? — спрашивает он и быстро добавляет: — Я предлагаю Épées de la Couronne — „Мечи Короны”, в честь моего старого подразделения».

Согласен. Мы можем придумать что-нибудь посильнее.

О господи. Хватит уже этих интриг, просто потребуй сэндвич!

«Нет, это слишком старомодно. А как насчет...»

«Насчет чего?» Судя по его тону, старый карабинер очень хочет почтить честь своего старого подразделения.

«Сюзеренное сопротивление?»

«Это чушь какая-то. Мне не нравится. Пока что будем использовать мое название. А ты... — показывает он на Гастона, — начинай радоваться».

Его тон не оставляет места спорам. Для этого старого карабинера командовать — как дышать.

«Хорошо, хорошо... — старику немного не по себе от командирского тона Рене, но перечить он не решается. — У меня скверное предчувствие насчет всего этого».

«Чудно. Дивно. А теперь, когда с этим мы покончили... ДАВАЙ МНЕ СЭНДВИЧ!»

«О! — в его глазах появляется понимание. — Так вы все это затеяли ради моего сэндвича? Я польщен, но мой ответ — нет. Что я еще для вас могу сделать?»

«И еще один момент — твой сэндвич. Дай мне его на минуточку».

«Все нормально, Гастон. Просто дай мне, пожалуйста, свой сэндвич».

«Трое боядейро?»

«Мигрантобои?»

«Миньоны Гийома?»

«Ревашольские зуболомы?»

«Несущие закон?»

«Что ж, давай почтим твое старое подразделение. Épées de la Couronne — решено!»

«Это достойно. Нам нужно достоинство. А ты... — показывает он на Гастона, — начинай радоваться».

«Филиппийская четверка?»

«Это достойно. Мне нравится. А ты... — показывает он на Гастона, — начинай радоваться».

«Фузилеры Фрисселя?»

«Бдительное пламя?»

«Львы Гийома?»

«Хватит! Я просто хочу сэндвич. Отдай его мне!»

«О! — в его глазах появляется понимание. — Так все это ради сэндвича? Я польщен, офицер, но сэндвич не отдам: он мой».

«Проклятье... — старый карабинер смотрит на тебя с отвращением. — Я-то думал, что тебя раскусил, но слизняка хрен раскусишь».

Не то чтобы у меня был опыт, но на самом деле — запросто. Это обычная практика среди поедателей слизняков».

Рене точно не забудет, как ты играл на его патриотических чувствах.

«В нем есть стиль. И дань традициям. Мне нравится».

«Я буду первым взводом, „Призрачный пес”, а вы с Гастоном — вторым, „Королевские гончие”».

«Вообще, я подумал и решил, что не хочу организовывать отряд вигилантов». (Оставить идею.)

«Черт возьми, сынок, — сдвигает он назад фуражку. — Когда ты поймешь, что Мартинез... да и весь Ревашоль на самом деле катятся в дерьмо, то будет слишком поздно».

«Так что... — владелец сэндвича глядит на тебя с полным непониманием в глазах. — Я могу сделать для вас что-то другое, или?..»

«Все нормально, Ким». (Подмигнуть ему.)

«Вы уверены? — приподнимает брови лейтенант. — Потому что сейчас все выглядит так, будто вы собираете отряд вигилантов».

«Разве вы не видите? Нам, местным ребятам, надо держаться вместе. Люди должны снова почувствовать себя в безопасности».

«Сначала они забирают у нас работу, потом наших женщин, а когда у тебя останется один только сэндвич, анархисты заберут и его».

Все эти варианты — или оголтелый фашизм, или такой же коммунизм. Что, если я не хочу этого говорить?

Тогда ты помрешь от голода.

Не помрешь. Все в порядке.

Что-что. Либо топишь за фашизм, либо за коммунизм, либо иди на хер.

Эй, притормози-ка, Златоуст. Он вовсе не должен ничего говорить. Можно просто снова включить режим полицейского и свалить.

«Твой сэндвич на крови, — (указать на лакомство), — это инструмент угнетателей, призванный держать пролетариат в стойле».

«Что? — вскидывается лейтенант. — Каких еще угнетателей?»

«Я не собираюсь выслушивать эти коммунистические бредни», — цедит он сквозь стиснутые зубы и отворачивается.

«А?» Весельчак ошеломленно чешет в затылке. Он не понимает, что происходит.

«Послушай, товарищ. Излишества, которые воплощает в себе этот сэндвич, порочны по своей природе».

«Я правда не понимаю, как мой сэндвич может...» — начинает он, но быстро замолкает.

«Я тоже, но разве тебе не хотелось бы съесть сэндвич, свободный от бремени буржуазной вины?»

«Я бы просто оставил себе этот, офицер, — говорит он, отводя глаза. — Он правда хороший».

Расскажи этому заблудшему товарищу, каким будет Народный сэндвич. Вложи в этот сэндвич всю сущность рабочего класса».

«Но представь себе сэндвич, посыпанный тонкой металлической стружкой с фабрики...»

«Звучит омерзительно, — гримаса отвращения искажает его веселое лицо. — Вам нечего делать на кухне, офицер. Еду нельзя мешать с политикой».

«Но представь себе сэндвич с минималистическим дизайном. Компактный, практичный, простой».

Уровень скепсиса, исходящий от этого пожилого весельчака, превышает все мыслимые пределы.

Он не хочет такое представлять.