Разговор · Гастон Мартен

«Нет? А где он?»

Гастон вздыхает и бормочет — больше себе самому, чем тебе: «В аду, скорее всего. Он был полным мудаком».

«Что?! Его что, убили на трибунале наемников?»

«О, ему бы это понравилось, — медленно качает головой старик. — Жестокий конец жестокой жизни... Так бы он хотел уйти. К сожалению, вышло все иначе».

«Ты знаешь, что в итоге с его медалями?»

«Ну, одну забрали вы, — качает он головой. — Я до сих пор не могу поверить, что он вам ее отдал, но такой уж это был человек. Один раз неосторожно предложил — и все, назад не повернешь».

«Вторую я забрал себе, — он дерзко смотрит на тебя. — Никто не знал его лучше меня, и я хотел, чтобы у меня осталось что-то на память об этом старом мудаке».

Странно, как слова „старый мудак” звучат почти нежно, когда он сейчас их произносит.

Он несколько мгновений смотрит на тебя, а потом тихо говорит: «Я забрал их себе. Забрал в память об этом старом мудаке. Никто не знал его лучше меня, и я хотел, чтобы у меня осталось что-то на память».

«Ты любил его?»

«Мы всю жизнь друг друга ненавидели. Так сильно, что...» — он замолкает и поднимает на тебя глаза, наполнившиеся слезами.

«Да. Я... я любил этого старого козла. Он этого не заслуживал, но все равно, — он вытирает глаза рукавом. — И вы знаете, что он мне сказал напоследок?»

«Расскажите».

«„Во времена Гийома тебя бы пристрелили без суда и следствия”. Вот что он мне сказал». Старик берет себя в руки и вновь вытирает глаза. «Жил он мудаком и помер мудаком. Что уж тут говорить».

«Какую-нибудь грубость?»

«Какой-нибудь правороялистский лозунг?»

«Что он извиняется?»

«Что-то банальное, вроде „до завтра”?»

«Старики умирают. Тебе бы тоже приготовиться». (Подвести итоги.)

«Да...» — странное выражение появляется на его морщинистом лице, а потом пропадает без следа.

Он находит утешение в этой мысли.

«Всем нам рано или поздно придется уйти. Все, кого я любил, уже там. Наверное, заждались меня, — слабо улыбается он. — Я не боюсь умирать. Я прожил славную жизнь и уже соскучился по друзьям».

«Мы очень сочувствуем вашей утрате, — склоняет голову лейтенант. — Смерть друга — это ужасная трагедия».

«От этого никому не уйти... это часть жизни, — произносит он, едва слушая. — Но когда знаешь человека 79 лет, а потом в один день его просто больше нет...»

«Я не боюсь умереть — я боюсь лишь того, что и не живу по-настоящему».

«А я вот не хочу умирать».

«Я тоже не боюсь смерти».

«Я и сам, в общем-то, жду не дождусь. Поскорее бы в могилу!»

«Вот, у меня есть кое-что, что будет напоминать тебе о друге...» (Отдать ему фотографию Рене и девушки.)

«Покажите... — дрожащими руками Гастон берет фотографию. — О, это было 60 лет назад! Мы все пошли на тот парад. Молодой Рене тут такой счастливый, а Жанна...». Его глаза наполняются слезами, и он умолкает.

«Извините... я просто... — он вытирает глаза. — Спасибо. Спасибо вам за фотографию, это правда очень много для меня значит».

«Это было очень мило, — улыбается лейтенант. — Нам это ничего не стоило, а для него — бесценно. Он, наверное, и не знал, что у Рене была эта фотокарточка».

«Да упокоится Рене с миром». (Подвести итоги.)

«Да... — странное выражение появляется на его морщинистом лице, когда он повторяет, — с миром».

«Я хотел снова спросить тебя о профсоюзе».

«Офицер... — поднимает он глаза — маленький, морщинистый, старый. — Я сейчас не могу вам ответить. Профсоюз... мне уже нет дела до профсоюза».

«Конечно, — улыбается он. — Это местные хорошие ребята. А что вам нужно?»

«Где Рене?»

«Этого козла больше нет, — отвечает Гастон, пытаясь улыбнуться. — Я... я едва мог в это поверить, но его правда нет».

Он пытается сохранять радостный вид, но внутренняя печаль отбрасывает глубокую тень на его морщинистом лице.

«А что, Гастон, как тебе мой прикид?»

«Это... неправильно, — старик даже не пытается отвернуться. — Рене всегда хотел, чтобы его похоронили в мундире. Но, наверное, сейчас это уже не важно...»

Лейтенант пристально смотрит на тебя и медленно качает головой.

«Ты говорил о Жанне-Мари Бьюли. Кто это такая?»

«Призрак прошлого». Старик стягивает кепку, и морской ветер ерошит его седые волосы. «Все персонажи этой истории уже умерли. Я не хочу говорить о них».

«Но у вас, наверное, есть ко мне какое-то официальное дело?» — спрашивает он, вновь надев кепку.

«О, милая Жанна... — произносит он, и его взгляд затуманивается. — Это была самая прекрасная девушка в Ревашоле — а может, и во всем мире».

«Не смей поганить ее память, Гастон, — говорит Рене с едва заметной дрожью в голосе. — Оставь ее покоиться с миром».

В его голосе нет обычной силы — словно он не чувствует себя вправе говорить об этом.

«Почему ты говоришь, что она нерешительная?»

«Потому что у нее никогда толком не получалось определиться. Чем позавтракать, какой у нее любимый цвет, за кого из нас выйти замуж...» — его взгляд становится счастливым и очень далеким.

«Много раз она бросала одного из нас ради другого, но никогда это не длилось достаточно времени для женитьбы».

«Это немного странно».

«Черт, — говорит он с усмешкой, — формально мы оба с ней до сих пор помолвлены».

«Ты все время смущал ее, не мог смириться с нашим счастьем, — с ненавистью говорит Рене. — Соблазнял ее красивыми речами и сладостями».

Внезапно он вспоминает, что ты еще здесь, умолкает и отворачивается.

«Нет ничего плохого в том, чтобы сперва обдумать все варианты».

«Эх, бабы...»

«Так вы оба ее знаете?»

«Мы ее знали, это верно... — его дружелюбное лицо словно озаряется изнутри. — Мы втроем всю жизнь прожили на одной улице, в двух домах друг от друга, и с четырех лет были не разлей вода».