Разговор · Эй-Камон

Нет, глупости. Твое тело не предназначено для размышлений. Оно настроено на серьезные, солидные вещи. На метание диска или копья и бег с препятствиями на 400 метров. М-м-м... метание диска...

Кто-то сказал диско?

«Почему у тебя на пряжке изображены легкие?»

«Легкие — это любовь!»

«Спасибо за информацию».

«Как легкие связаны с любовью?»

«После того как Долорес Деи была рукоположена в светочи, ее легкие наполнились светом, который пронизывал ее тело. Ибо мир любил ее, а она любила мир в ответ! ДЫА!»

А почему нет? Разве не в легких заключено дыхание души?

«Буржуазная любовь буржуазной богини к миру, который стремительно становится все более буржуазным. Вот и все ваши легкие».

«Если судить объективно, для тех времен это было наилучшим вариантом. А после ее смерти люди все испортили, как всегда».

«Не слушай этого реакционера, Эй».

«Серьезно?»

«Кажется, да».

«Спасибо, что рассказал».

«По ту сторону облаков стихи раскроют свой тайный смысл!»

«Что ж. В легких заключено дыхание души, верно?»

«Хейли-гейли!»

«Звучит довольно неправдоподобно».

«Но это видели все. Можно объяснять это как угодно, но нельзя просто отрицать, что это случилось».

«L'amour, la compassion, l'autodiscipline».

«ЛЮБОВЬ! — внезапно восклицает он, и мир будто замирает. — В женских легких! Я одинок, но мне не страшно! Это странное надломленное чувство становится все сильнее и сильнее, потому что я никогда не любил никого, похожего на тебя!»

Ты чувствуешь прилив дофамина. Будто электрические разряды пробегают по черепу и стекаются к шее. Очень приятно. Словно в этой чахлой губке, которую ты зовешь телом, загорается искорка жизни.

«Ну да. Совершенно логично».

«Мочи бомжей! Да-а-а-а!» Он машет рукой. «Еще хардкорнее!» Его слова завораживающим эхом отражаются от нефа.

«Добро пожаловать в Ревашоль! Да-а-а-а!» Он машет рукой. «Еще хардкорнее!» Его слова завораживающим эхом отражаются от нефа.

«Лучшее предложение! Да-а-а-а!» Он машет рукой. «Немного хардкора!» Его слова завораживающим эхом отражаются от нефа.

«Доброе утро! ДА-А-А-А!» Он машет рукой. «Еще хардкорнее!» Его слова завораживающим эхом отражаются от нефа.

«Долорианская церковь — земля мечты! Пошумим, прихожане!» За спиной у парнишки установлены две огромные колонки, из которых выплескивается знакомая песня.

Твоя печальная душа волнуется в такт. Эта музыка звучит гораздо лучше в церкви.

В ветвях боярышника на рю-де-Сен-Гислен что-то бронзовое раскачивается под порывами ветра...

Он стоит на сцене за столом, кивает в такт музыке и размахивает свободной рукой. Перед ним — пульт, одна из катушек крутится.

Вторая ячейка для катушки пуста. От пульта во всех направлениях отходят провода. С одной стороны ты видишь вспомогательный кабельный вход, рядом с которым написано «4,5».

Большеголовый паренек стоит с закрытыми глазами, совершенно растворившись в музыке. Он чувствует твое присутствие и поднимает веки...

«Доброе утро, товарищ! Да-а-а-а!»

«Доброе утро, воротила! Да-а-а-а!»

«Добро пожаловать в Ревашоль! Да-а-а-а!»

«Стабильный прогресс! Да-а-а-а!»

«Добро утро! Да! Давай-давай-давай-давай!»

«Мы на верном пути!» — произносит молодой человек в массивных ботинках, как у боядейро. В руках у него магнитофон; на серебристой пряжке ремня изображены деревья в форме человеческих легких.

«Глубже, сильнее, хардкорнее!»

«Точно?»

«ЭТО Х-А-А-АРДКОР!»

«Ты так и будешь повторять, что это хардкор, да?»

«Скибади, скибадэнжер! Ай эм зэ риарэнжер!»

Тебя в полиции к такому не готовили. Что же делать?

Есть ли в этом лабиринте верная тропа, по которой можно выбраться отсюда?

«Не знаю, что на это ответить».

Промолчать.

«ХАРДКОР!»

«Точно? Ты уверен?»

«ДЫА-А-А!»

«Ы» явно слышится вот в этих его воплях — то говор готтвальдский, гортанный — до звериного почти. Он будто полностью процессом поглощен.

А может, и не готтвальдский, может, оранский. Такой оммаж к Орании, откуда, судя по имени, родом Арно ван Эйк. Возможно, ты слушаешь одно из его произведений?

«Значит это и есть музыка знаменитого ван Эйка?»

«Ты про него знаешь...» Он шевелит губами, но из его рта не вылетает ни единого звука. Глаза его расширились до размеров блюдца. Похоже, ты лишил его дара речи.

Его захлестнули какие-то загадочные эмоции. Он не просто восхищается тем, какой ты хардкоп. Здесь что-то большее. Возможно, благодарность?

«Ты знаешь ван Эйка?»

«Нет, я просто так сказал».

«А. Ну что ж, это действительно он. Настоящий ванэйковский микс. Ну, то есть в обработке Пепи Попикарнассоса, но не будем слишком углубляться».

«ПРИШЕСТВИЕ!»