Разговор · Сиилэнь

«Что ж, это должно помочь вам вновь встать на ноги», — он достает десятку из кожаного бумажника.

«Ты сказал, что я крутой, но, как по мне, так замерзнуть до смерти на холодной парковой скамейке — это не очень круто».

«Вложение в мое молчание. Я не скажу твоему работодателю, чем ты здесь занимаешься».

«Это вложение в меня, сверхсовременное экспериментальное человеческое существо. Мое соотношение риска и прибыли зашкаливает».

«Ну, наверное, риска тут не больше, чем в спекуляциях экзотическими деривативами... о какой сумме идет речь?»

«Я полицейский. Считай это вложением в хорошие отношения с РГМ».

Торговец смотрит тебе прямо в глаза. «Я вас понял, начальник, — соглашается он. — О какой сумме идет речь?»

«О, хорошо... — человек останавливается, его лицо вдруг становится серьезным. — Но почему вы просите о таком, начальник?»

Нет смысла приукрашивать. Просто скажи, что тебе нужно.

«Слушай, ты. Мне нужны твои деньги. Живо».

«Круто, что вы опять об этом просите — уже в третий раз. Давайте наоборот, вы дадите мне денег, а я вам — крутые штаны и кроссовки», — показывает он на свои товары.

«Ого! Это так круто... вы всё повторяете и повторяете одно и то же предложение, начальник. Те же слова, без изменений, — он удивленно ухмыляется. — Я готов пожертвовать вам солнечные очки. По сходной цене: от 20 сентимов до 2 реалов».

«О, хорошо... — Сиилэнь останавливается, его лицо вдруг становится серьезным. — Но почему вы просите о таком, начальник?»

«Потому что я хочу, чтобы ты дал мне взятку. Я сотрудник полиции, помнишь? Ты именно так должен себя со мной вести».

«Взятку... чтобы вы сделали что, начальник?» — выражение лица уличного торговца смертельно серьезное.

«Кажется, вы не вполне понимаете, в чем суть взяток, детектив...» — он глядит на тебя, потом на торговца.

«Извините, детектив», — мужчина ухмыляется так, словно весь инцидент уже позабыт.

В воздухе между вами повисает некоторая неловкость. Становится ясно, что ты понятия не имеешь, как устроено взяточничество.

«Видите ли, я честный предприниматель. Я не смогу вам помочь. если вы не дадите мне достойную причину это сделать. Извините, детектив», — мужчина ухмыляется так, словно весь инцидент уже позабыт.

«Потому что... я продажный? Я, правда, не вполне помню, что это подразумевает... в смысле, быть продажным».

«Ах да. Многие полицейские такие», — со смертельной серьезностью кивает уличный торговец.

«Вы пытаетесь выпросить взятку? Если так, то у вас не очень хорошо получается...» — он глядит на торговца.

В воздухе между вами повисает некоторая неловкость. Становится ясно, что ты понятия не имеешь, как устроено взяточничество.

«Я не знаю... Просто это единственное, что мне пришло в голову — тебя спросить. Мне непременно нужно разжиться деньгами».

«Ах да. Деньги — это очень важно», — со смертельной серьезностью кивает уличный торговец.

«На упаковках с едой, которую ты продаешь, написано „Гуманитарная помощь”. Это как понимать?»

«Вы про эти вкуснейшие заранее упакованные пищевые наборы, которые к тому же не портятся? Легко готовить, никаких забот и очень дешево — купите и попробуйте сами!»

Никаких забот? Не знаю, меня кое-что тут заботит с моральной точки зрения.

«Разве это не идет вразрез с самой идеей гуманитарной помощи? Она должна быть бесплатной. Поэтому она и называется гуманитарной».

«Я и отдаю практически даром. Для вас — пять сентимов за штуку! Возьмите тунца... и макароны тоже берите».

«Похоже, тут на упаковке написано „не для продажи”».

«Тут никаких проблем, начальник, я все это получаю у своего поставщика. Это честный и надежный парень».

Стоп... ХЬЮМАНОКС — это гуманитарная помощь.

«И кто у тебя поставщик?»

«О, хороший малый. Вы б с ним поладили. Я сообщу, когда он снова появится».

«Любопытно», — лейтенант достает свой синий блокнот и делает заметку.

«Чтобы прижать его, понадобится нечто большее, — думает он, — но вопросы хорошие. У вас острый глаз, офицер».

То лишь для виду, о мессир. Он знает, больше нужно, чтоб прижучить негодяя. Возможно, позже?

«Твой поставщик водит тот грузовик „ХЬЮМАНОКС”?» (Показать на грузовик с крупной надписью «ХЬЮМАНОКС».)

«Что?» — уличный торговец оборачивается и глядит на машину так, будто в жизни не видел грузовиков.

Весьма убедительное представление, браво.

«Послушайте, начальник. Я просто продавец. Если хотите узнать про цепочку поставок, поговорите с моим поставщиком. Так тут все работает».

«Ладно, хорошо. Главное, чтобы вкусно было».

«Да, очень вкусно. И не портится. Хоть на солнце ставьте, когда лето придет. Попробуйте, купите тунца. Не протухнет — он не тухнущий».

«Не шути со мной, коробейник. В чем дело?»

«Слушай, быстрый вопрос: ты продаешь кассеты?»

«Кассеты — в смысле кассеты с музыкой? Нет, музыки нету. Я-то музыку не слушаю. Но у меня есть крутые солнечные очки для твоего моджо», — он показывает на полуразвалившуюся коробку слева.

«Значит, ты вообще не знаешь, где бы найти кассеты?»

«Кассеты? — говорит он таким тоном, будто ты сказал какую-то нелепость. — Кассеты есть везде! Они ничего не стоят, дети забрасывают пленку на деревья, — вон, в кустах за грузовиком, например».

Торговец кивает на пустую кабину грузовика за спиной. «А вот хорошие солнечные очки из качественного пластика никто в кусты не выкинет, уважаемый», — широко улыбается он.

С дерева, что к востоку, свисает темно-коричневая пленка. Ее треплет ветер...

Надо посмотреть. Это лучше, чем ничего.

«Спасибо, я тогда тут осмотрюсь». [Уйти.]

«Конечно, мистер, очень круто. Смотрите хорошенько, у меня тут много всего всякого».

«Скажи, Сиилэнь... что ты думаешь о наркотиках?»

«Наркотики? — несколько мгновений он не знает, что ответить. — Нет, я таким не занимаюсь. Наркотики разрушают жизни».

«Если только вы не увлекаетесь наркотиками, конечно. Тогда наркотики — это чудесно, — целует он кончики пальцев. — Вкусные, сладкие наркотики».

(Продолжить.) «Мы ищем водителя грузовика, который перевозит наркотики из порта. Он — или она — где-то в этой пробке».

«Это еще круче — что вы всё это расследуете, и все такое. Но, — показывает он на свои товары, — я не водитель, я уличный торговец. Я ничего об этом не знаю».

Наглая ложь, мессир. Но с убеждением таким... поверили б ему, не знай мы лучше.