Разговор · Гастон Мартен

«Она стала первой подружкой Рене, когда этому козлу было шестнадцать, — Гастон почти с нежностью смотрит на карабинера, — и они крутили любовь, пока тот не решил, что лучше подохнет за какие-то великие идеалы, чем просто будет счаст...»

«И ТОГДА ТЫ УКРАЛ ЕЕ У МЕНЯ!» Он подается вперед, но вдруг хватается за грудь и замирает.

«Прошу прощения, но мне правда нужно задать несколько вопросов».

«Все в порядке, — он разглаживает свои белые усы. — Кто знает, может, вы Рене от сердечного приступа спасли».

Не вмешиваться.

«Ну, чисто технически это ты украл ее у меня. Ведь мы с ней были весьма близки с того самого случая, как вы поругались из-за чернил, что ты пролил на ее нарядное желтое платье...»

«Мы тогда были еще мальчишками. Это другое! Ты...» — высокий ветеран глядит на тебя и кивает.

«Нет никакого смысла в тысяча первый раз заводить эту шарманку. Особенно при посторонних, — он поворачивается к тебе. — Так что ты хотел?»

«Спокойно, парни, не надо устраивать бучу».

«Ох, офицер, — говорит Гастон, не обращая на выходку Рене никакого внимания. — Буча уже была устроена почти восемьдесят лет назад, когда мы втроем учились ходить и говорить».

«Ты украл ее у меня», — повторяет Рене, пытаясь унять дыхание и все еще держась за грудь.

«Похоже, что это касается только вас двоих. А у меня есть другие дела».

«Хорошо, — кивает он. — Так и для больного сердца Рене будет лучше. Хотя он сам, конечно, никогда не признает, что у него мотор барахлит».

«Что с ней случилось?»

«Она умерла от воспаления легких две зимы назад. Просто тихо угасла», — слабо улыбается он.

«Мы с Рене вместе были у ее постели, когда она...» — он делает паузу, подыскивая подходящее слово.

«Умерла, — резко прерывает он повисшую паузу. — Незачем пытаться это смягчить. Это все равно не вернет ее».

«Отошла, — заканчивает его партнер свое предложение, а потом усмехается. — До самого конца она не могла выбрать кого-то одного из нас. Самая нерешительная женщина, что я встречал в жизни».

Гримаса боли на мгновение искажает лицо Рене, но он тут же берет себя в руки, и его лицо вновь превращается в бесстрастную маску.

«Спасибо за рассказ». (Подвести итоги.)

«Не за что, — говорит он с улыбкой. — Память — это все, что у меня осталось».

«Какие у этой игры правила?»

«Закон обязывает меня сообщить о нарушении этических норм». (Подмигнуть и показать на шары.)

«Ничего подобного. Следить за соблюдением правил в любительской партии в петанк не входит в обязанности РГМ, — улыбается он. — Это неважно».

Неважно?! Честность в спортивных состязаниях — это теперь неважно?! Ох, держите меня... черт, да это ЕДИНСТВЕННОЕ, что вообще важно!

(Шепотом.) «Ким, жульничать в спорте недопустимо. Я разберусь».

«Ты прав, это нас не касается».

«Что за... впрочем, неважно, — он хитро улыбается. — Я уверен, что смогу чем-то помочь вам, офицер».

«Давай еще немного поговорим о Жанне-Мари».

«Милая, милая Жанна... — он с улыбкой кивает. — Спрашивайте. Я знал ее всю свою жизнь».

«Жаль, что Рене больше нет. Я хотел спросить его о ландышах...» (Показать цветок.)

Старик глядит на цветок, потом вздыхает и говорит: «Рене не особенно разбирался в ботанике, офицер. И поверьте мне, он не любил островалийские лилии».

Естественно, не любил. Цветы для тряпок. Не трать на них время.

«Что? Островалийские лилии?»

«Да, — отвечает он, слегка кивнув. — Это их старое название, еще из эпохи королей, гербов и всего такого прочего, что ему так нравилось».

«Почему он их не любил?»

«По нескольким причинам, но главная — коммунары. Они называли их „колокольчиками революции”», — говорит он с грустной улыбкой.

«Наверное, в конечном итоге островалийские лилии просто стали очередным кусочком старой Островалии, которую роялистам пришлось отдать мазовистским мятежникам. Сейчас это уже не важно».

Но ты чувствуешь, что засохший цветок у тебя в руке почему-то все еще важен. Хотя и не для этого печального и старого человека.

«Гляди, Гастон, я нашел вам новый буль». (Протянуть шар.)

Убедить Гастона отдать сэндвич.

«Я съел твой сэндвич, Гастон».

«О... — он даже не поднимает взгляда. — Хорошо. Я рад за вас, офицер. Я просто подумал — а Рене когда-нибудь... Впрочем, неважно. Чем я могу помочь?»

«Ну и как вам?» — весельчак подается вперед; ему не терпится выслушать ваше мнение.

«Давай повеселее!»

«Было весьма неплохо».

«Хм... ну, наверное, для работы в полиции хороший вкус не обязателен, — говорит он разочарованно. — Что-нибудь еще, офицер?»

«Предлагаю назвать его „Гастонов сэндвич с говном”, вот как мне».

«Хорошо! Нажористо — пиздец! (рыгнуть) На одной такой ракете можно целую ночь отвисать».

«Эм... спасибо, офицер, — он смотрит на тебя с отвращением. — Вы что-нибудь еще хотели?»

«Это был сэндвич. Я не знаю, что еще сказать. Мне хотелось есть, а теперь не хочется».

Он ошеломленно смотрит на тебя. «Какая нелепая растрата».

«Очень питательно. Спасибо».

«Да, да... а вкус? — он придвигается еще ближе. — Как вам вкус?»

«Вкус? Я его просто съел, и все. А еще вкус был?»

«Он так быстро кончился, что я даже не успел составить мнение».

«Правда, очень питательно». (Погладить живот.)

«Это был поистине шедевр современной гастрономии. Или лучше сказать... „Гастономии”!» (Одобрительно подмигнуть старику.)

«Такая похвала из уст служителя закона очень много значит для меня». Он слегка кланяется. «Спасибо вам».

«Я ужасно извиняюсь, что вытаскиваю язык Гастона из твоей задницы, офицер, но какие-то полицейские дела у тебя к нам есть?»