Разговор · Долорес Деи

«Списки — совершенно нормальная вещь. У всех они бывают. Ты просто записываешь в список все, что хочешь спросить».

Как правило, в убывающем порядке. Так удобнее.

«Нет». (Соврать.)

«Давайте сменим тему».

«Вот видишь? Давай сменим тему...» — вздыхает она.

«Это не списки. Это деревья».

«Это ведь очередной список, не так ли? Мы сейчас в твоем дереве.»

«Ничего».

«Если ты не заметила, то я полицейский. Это непростая работа».

«Полицейский... Ты проработал там столько, что разучился разговаривать по-человечески. У тебя все время какие-то списки. Вопросы».

(Кивнуть.) «Да. Наверное, я знаю, о чем ты говоришь».

«Ничего подобного. Ты проработал там столько, что разучился разговаривать по-человечески. У тебя все время какие-то списки. Вопросы».

«Это был просто галстук. С этим покончено».

«У всех бывают скверные периоды».

«Скверные периоды? Ты проработал там столько, что разучился разговаривать по-человечески. У тебя все время какие-то списки. Вопросы».

«Ты даже не человек».

Она качает головой. «На самом деле я совершенно обычный человек, Гарри. Под этой одеждой и этим венцом у меня обычная душа и обычные мысли. Единственное, что есть во мне нечеловеческого, это...». Она оглядывается.

«Это эта тварь, в которую ты меня превратил. Извини за прямоту, но я терпеть ее не могу. Что это вообще такое? Это слишком, Гарри, я даже...»

«Нет, ты особенная. У тебя сияют легкие».

«Мои легкие не сияют, Гарри. Я такая же, как все. Ни у кого из нас нет сияющих легких. Прекрати делать из меня какую-то...»

Но есть же ты! Ты поможешь засиять ее легким. Твоя боль не бессмысленна!

Ее легкие засияют — когда ты возведешь ХРАМ СВЕТА.

Царица фазмидов! Быстро!

«Я прощаю тебя за то, что ты беременна. Я могу с этим справиться. Просто...»

«О, Гарри... мне не нужно твое прощение. Для меня это радость, — улыбается она. — Это хорошая новость... что же ты не веселишься?»

Порыв теплого ветра оборачивает одеяние вокруг ее талии, прижимает к бедрам.

От нее исходит абрикосовый дух — от кожи, от ткани, — и растворяется в окружающем тебя воздухе.

Когда она уйдет, все дороги будут скучать по ее шагам.

Совсем другой мир.

«Я хочу вернуться в совсем другой мир. В прозрачный мир вместе с тобой».

«Пожалуйста, Гарри...» Шелка текут по ее членам, словно вода. «Я не понимаю, о чем ты говоришь. Ты жалок, ты пугаешь меня, и от того, кем ты был раньше, остался только призрак».

«Я так по тебе скучаю».

«Это пройдет». Шелка текут по ее членам, словно вода. «Все проходит».

Промолчать.

Шелка текут по ее членам, словно вода. Она тяжело вздыхает. У тебя кончаются идеи.

«Я все еще могу помочь засиять твоим легким. Я точно знаю, что могу. Если ты мне позволишь».

Нет ответа. Дуги ее бровей трепещут, когда она заглядывает тебе в глаза и отстраняется от тебя...

Ты ничего этого не сделаешь. Ты даже плакать ее заставить не сумеешь.

«Я открыл новый вид и назову его в твою честь. Долорийский фазмид. Он прекрасен, как ты, и у него тоже белая голова».

«Похоже, мое имя попадет в новости. Но я этого совсем не хочу, знаешь?.. — она делает паузу. — Пожалуйста не называй его так. То, что ты открыл новый вид, ничего не меняет. Если бы кто-то еще открыл новый вид и назвал его в честь меня, то я бы была польщена. Но не ты».

«Тогда я сделаю тебя особенной! Я помогу засиять твоим легким. Я сделаю так, что ты останешься в веках».

«О, Гарри... у людей есть только один способ остаться в веках, и его ты мне не подарил», — качает она головой.

«Я построю тебе храм света, пустив на это всю силу своего разума. Храм невообразимых размеров, — такой, каких еще не бывало на свете. Я построю его при помощи компьютеров!»

«Бессмертный храм света? Звучит очень мило. Я бы хотела, чтобы кто-нибудь сделал такое для меня... да и кто бы не хотел! Но только не ты. От тебя я не хочу ничего».

«Ты права. У тебя нет сияющих легких. Ты их не заслуживаешь».

«Я о них и не просила. Это всего лишь сказка, которая не имеет никакого отношения ни к моему правлению, ни к тому, куда я вела наш людской род...» Она оглядывается через плечо, потом снова смотрит на тебя.

Все равно ты не можешь сделать так, чтобы ее легкие засияли. Разве что вызовешь слезы — да и это уже не точно.

«Но тогда это все бессмысленно».

«Так и есть... и из-за этого я опаздываю на свой прекрасный, чудесный рейс в Мирову. Далеко-далеко от тебя — и Ревашоля».

«Хорошо, я не буду давить. У меня есть другие вопросы».

«Только других вопросов мне сейчас не хватало... — она прикладывает к уху ладонь. — Тс-с... ты слышишь? Я думаю, это сорок второй...»

Это не он. Это еще не он, это другой маршрут, и у тебя полно времени, чтобы завоевать ее вопросами и поцелуями...

«Я теперь несу ответственность за свои действия. Я новый человек. Нормальный. Крепко стою на ногах».

Она не знает, что сказать.

«Я теперь охуеть какой нормальный».

«Да. Хорошо. Рада это слышать».

«Ты права. Никакой я не нормальный. Я говно».

«Ты понимаешь, как мне больно это слышать? — говорит она с неприкрытой злостью. — „Я говно, ты сделала меня говном“... Я так больше не могу. Не могу больше делать тебя сумасшедшим и говном, не могу смотреть, как ты превращаешь меня в дурного человека. Мне пора идти...»

Ядерный апокалипсис. Мы уничтожены, Гарри. У тебя никогда не было власти, ты никогда не был моралистом — ты не был ничем. Отныне тебе запрещено быть даже говном и сумасшедшим. Ты должен быть ничем. Ничем без света и любви.

«Это я к тому, что я моралист. Другие моралисты чуть не увезли меня на боевом корабле! Я больше не раздавленный псих, неспособный без тебя жить. Я понимаю, что совершал ошибки, и готов нести за них полную ответственность. Так что, если хочешь, можешь снова жить со мной. Теперь мне лучше».