Разговор · Долорес Деи

«Непохоже, что тебе лучше, Гарри. Непохоже даже, что ты правда моралист — всё это звучит так, будто ты просто хочешь, — она разводит руками, — снова меня завоевать. Пожалуйста, оставь эти попытки, ладно? Всё это слишком тоскливо, мне пора...»

Ядерный апокалипсис. Мы уничтожены, Гарри. Дело ведь не в ответственности, а в том, что у тебя нет никакой власти. Ни над ней. Ни над собой. Ни над чем. Потому-то тебя и не взяли на корабль: без нее ты безумен.

«Я купил тебе эту фигурку всадника „ФАЛН“ без головы!» (Отдать ей фигурку.)

«Мне это не нужно, — отказывается она. — Похоже, это дорогая вещица... я не стану ее брать».

«Я думал, ты любишь фигурки. Я думал, что фигурки нужны, чтобы тебя вернуть».

«Фигурки для этого не нужны, Гарри».

«Но тогда выходит, что фигурки ни для чего не нужны...»

Она смотрит на всадника «ФАЛН» без головы, зажатого в твоих пальцах, и не знает, что сказать.

Фигурки ни для чего не нужны? Вообще ни для чего? Но я думал... исторические личности... у нее были...

Ей нравились военные игры и миниатюры?

Да. Я подумал... ей понравится.

Такой способ общения, когда не помогают слова?

Да.

Это была неплохая идея. Но всадник «ФАЛН» без головы заставил ее почувствовать себя обязанной — обязанной взамен дать тебе то, чего она давать больше не хочет. Поэтому она отказалась. Такие дела — твоя идея с фигуркой всадника была наивной.

«Может, тогда фигурку революционера?» (Показать ей фигурку.) «Может быть, ты возьмешь фигурку революционера? Гляди, у него маленький мушкет».

«Нет. Пожалуйста. Не надо мне больше ничего дарить».

«Может, игральные кости? Гляди, в том месте мне сделали особые кости... в Проклятой торговой зоне».

«Гарри, мне не нужны твои вещи. Мне нужно попасть на аэродром».

«Хорошо. Я больше не буду предлагать тебе вещи».

«Я же не просила тебя о вещах. Мне слишком поздно что-то дарить. Тогда, давным-давно, мне бы они понравились — особенно всадник „ФАЛН“ без головы...»

«...но теперь остается лишь скучный ад». Венец ее волос сверкает в алом неоновом свете вывески. Она притоптывает ногами, чтобы согреться. На улице становится очень холодно.

«Я же не просила тебя о вещах. Мне слишком поздно что-то дарить. Тогда, давным-давно, мне бы понравился всадник „ФАЛН“ без головы...»

Проехали.

Ладно. Извини, что я был наивным. Больше не слушай меня. Никогда.

«Так».

«Пожалуйста, не делай мне никаких подарков...» Она смотрит на чемодан, потом на тебя.

«И что теперь?»

«Ничего. Мне пора идти...» Ее пальцы вновь обхватывают ручку чемодана. «Я пойду...»

Ты дал священную клятву, Гарри. Она сама умоляла тебя никогда не отпускать ее.

«Хорошо. Я понимаю». (Молча кивнуть, как мученик.)

«Ничего подобного. Ты просто строишь из себя мученика. Ну а мне действительно пора идти. Время вышло — я должна попасть на рейс в десять двадцать». Она отворачивается.

«Мы с тобой еще увидимся?»

«Я не увижу тебя, а вот ты меня — обязательно».

«Как это так?»

«О, Гарри... разве ты не видишь, что это сон? На самом деле я уже в Мирове — и бог знает, как давно я уехала». Она оглядывается. «Год, два, пять лет назад?»

«Как же тогда я увижу тебя снова?»

«Здесь же, завтра ночью. Стоит этому сну начать к тебе приходить, как он повторяется — минимум трижды в неделю. И похоже, Гарри, это действительно опять началось. Этот видеопрокат...»

«Я удушающе красива, юна и пахну фруктовой жевательной резинкой — как тогда, когда просила прощения, оставив тебя в первый раз. Давным-давно...»

«Мне это нравится».

«О, да. Это и есть настоящая тьма. Не смерть, не война, не насилие над детьми. У настоящей тьмы лицо любви. Первая смерть случается в сердце, Гарри».

«До завтра».

«До завтра».

«До завтра».

«Но это просто невыносимо».

«Нет...»

«Да».

«Нет, погоди, погоди. На самом деле мне надо снова заглянуть в список. Извини. Где мой список? Подожди!»

«Нет. Уже слишком поздно. Ты забыл свой список, и время вышло. Мне действительно пора. Я должна попасть на рейс в десять двадцать...» — отворачивается она.

«Погоди... может, сначала мы посидим, выпьем кофе? На углу есть кафе...» (Показать на восток.)

«Нет. Это будет лишь мучительно и скучно. На аэродроме меня ждет жизнь, любовь и смех. В кафе — пыль, ад и трагикомедия».

«Но я поклялся, что никогда не отпущу тебя. Ты сама сказала... ты просила, чтобы было так».

«Это был совсем другой человек. Я предала ее, переписала — и я счастлива. А теперь мне действительно пора идти. Время вышло — я должна попасть на рейс в десять двадцать». Она отворачивается.

«Погоди... что ты будешь делать в Мирове?»

«Там свет, там жизнь, культура... там куда лучше, чем здесь. Тут все напоминает мне о тебе и о тех ужасных часах, что мы проводили вместе. О ночах, когда мы не спали, сражаясь за нашу умирающую любовь».

«Мне нужно смыть все это с себя — и вновь стать чистой. Я должна вновь стать хорошим человеком — а не вот этим. Не тем, во что ты меня превратил».

«Ты не хотела, чтобы я отпускал тебя. Никогда не хотела — ты даже попросила меня об этом».

То ложь, мессир. Она без всякого сомненья влюблена поныне в вас. Об этой страсти сама она твердила сотни раз.

«Кстати, я теперь зашибаю бешеный бабос. Моя обеспеченность — выше крыши».

«Дело не в бабосе, Гарри, не в чем-то таком...» Голос у нее усталый и раздраженный.

Будто она это уже слышала. Миллион раз.