Разговор · Долорес Деи

«Хорошо, что я сейчас уже в отключке и истекаю кровью. Иначе я бы снова отрубился».

«Как детектив полиции, я провел графологический анализ письма. Я знаю, что это твой почерк».

«Сейчас это уже не имеет значения».

«У нас навсегда останется наше прошлое, — она облокачивается на ручку чемодана и слабо улыбается. — Оно всегда будет влиять на меня. Но его больше нет. Остался только всепоглощающий, безжалостный ад».

«Не уходи...»

«Я должна идти, Гарри. Серьезно, я уже опоздала на рейс в восемь тридцать... — она стискивает ручку чемодана. — Мне пора идти».

Нет! Не говори этого. Не вздумай ее умолять. От этого она точно уйдет!

(Это все, что у меня осталось.) «Прошу тебя...»

Погоди, да! У меня есть другие вопросы. Где мой список?

Да! Где-то среди вариантов, вспыхивающих у тебя в нервной системе, есть... правильный. Тот, который заставит ее вновь полюбить тебя, а вовсе не ехать на аэродром!

Сглотнуть.

«Ты знаешь, что это значит».

«От меня?»

«Нет, конечно». Она рассматривает свой живот, потом поднимает взгляд и смотрит в твои постаревшие глаза...

«Беременность от тебя я прервала. Разве ты не помнишь, нищебродский ты мудила?»

«Не от меня».

«Нет, конечно». Она рассматривает свой живот, потом поднимает взгляд и смотрит в твои постаревшие глаза...

Пошевелить губами.

Никакой реакции. Она просто стоит напротив тебя. Губы не отвечают... но у них абрикосовый вкус.

Абрикосовая жевательная резинка.

Ты проходишь разделяющее вас чудовищное расстояние — несколько шагов — и встаешь перед ней на дрожащих ногах. Ее источающее тепло тело так близко... и, закрыв глаза, ты тянешься губами к ее губам.

«Можешь задержаться на минутку? Нам надо поговорить. Надо устроить последнюю, мощную и грандиозную ссору».

«Нет, Гарри, — печально качает она головой. — Нет. Я не хочу устраивать грандиозную эпическую ссору. Я хочу отправиться на аэродром. У меня билет в Мирову на десять двадцать». Она с грустью смотрит на тебя. «Правда...»

«Нам больше не нужно ни о чем говорить. Любые комбинации слов для нас уже испробованы. Атомы больше в нас не складываются: в нас, в нашу любовь, в наших не родившихся дочерей...»

«Все это прошло. Я должна попасть на аэродром, должна покинуть Ревашоль и тебя. А ты должен быть один — в аду, навсегда. Так уж устроен мир».

Боже... Главное, не пытайся сейчас ее поцеловать. Тебя до сих пор трясет... если ты сейчас попробуешь это сделать, то просто свалишься.

«П-привет».

«Ау».

Промолчать.

Она нетерпеливо выдыхает.

«„Привет”? И это всё?» (Улыбнуться.)

«Что ж... и тебе привет?» — говорит она нерешительно.

«Извини. Не надо было тебя беспокоить».

«Да, — она снова оглядывается через плечо. — То есть нет. Но я правда спешу».

«Как у тебя дела?»

«На самом деле, дела у меня очень хорошо. И в профессиональном плане, и в личном. У меня сейчас спокойный и плодотворный период в жизни, — быстро кивает она. — А у тебя как дела, Гарри?»

«Я у себя в голове. Я по тебе скучаю».

«Ну, я тоже у себя в голове. Мы все у себя в головах».

«А ты по мне скучаешь?»

«Иногда... не так часто, как раньше. Ведь столько времени прошло... Больше, чем здесь кажется». Она смотрит под ноги — на белые полоски «зебры». Ее волосы сияют в неоновых огнях видеопроката.

Вот об этом я тебя всегда и предупреждал.

«Ладно. Тогда я вернусь в свою».

Она не отвечает. Ты вернулся к себе в голову. Здесь тишина.

Подступает отчаяние.

«Я раскрыл дело о повешенном».

«Ого!.. Ничего себе... целое дело». Она улыбается, но брови у нее нахмурены,и улыбка получается грустной.

Она пытается найти в себе энтузиазм.

«Я же тебе говорила, что у тебя еще будет все хорошо».

«Да, наверное».

«Вот именно». Она оглядывается через плечо. Вдалеке слышен шум машин. Сверху пролетает аэростат, где-то лают собаки.

«Это ничего не меняет».

«Не говори так! Гарри, я знаю, что все эти разговоры о позитивном мышлении кажутся тебе глупостью, но это работает. Мы все должны быть счастливыми. Ты тоже. И ты будешь счастлив. Ну а пока...» Она оглядывается через плечо.

«Не очень».

«Я умираю. В развалившейся наблюдательной вышке. Кровь течет у меня по груди...»

«Боже, Гарри...» Она качает головой и тревожно хмурит брови.

«Ты должен поберечь себя. Ты ведь уже не мальчик. Если так и дальше продолжится, ты можешь...» Она замолкает.

«Я открыл новый вид».

«Ого!.. Ничего себе... новый вид». Она улыбается, но брови у нее нахмурены,и улыбка получается грустной.

«Что у тебя в чемодане?»

«Мелочи — мой скипетр, globe crucigère, запасные шелка. Зубная щетка. Паспорт. Корона Бессмертия».