Разговор · Долорес Деи

«Сперва — да, я была на тебя зла. Но это больше не так, правда. У меня сейчас хорошая жизнь...» Она оглядывается через плечо.

«Проклятый аэродром! Вечно он все у меня забирает».

«Не надо так думать, Гарри», — улыбается она.

Ей на самом деле жаль, что из-за нее ты так думаешь об ее любимом аэродроме.

«Аэродром — это воздушные корабли с серебряными винтами и прекрасные летающие поезда, что унесут меня прочь. Это чудесное и мирное место».

«Прекрасный мир. Прекрасный аэродром».

«Вот видишь?» Она улыбается, словно сбросив с плеч тяжелое бремя.

Бремя — это ты и твоя ненависть.

«Но... я думал, что если выбросить проклятое письмо, то это поможет...»

«Похоже, что не помогло, Гарри. Мне очень жаль. Не надо было писать тебе никаких писем. Я тогда была слишком молода...»

«Ты... бывшая кто-то там».

«Разве еще секунду назад я не была Долорес Деи? А теперь я бывшая кто-то. Ты меня совсем запутал... Слушай, мне нужно на аэродром Лозанны к десяти двадцати вечера, так что пора бежать на трамвай...»

Она продолжает нервно оглядываться через плечо. «А я еще даже не купила билет...»

Мы все тебе говорили. Все тебя предупреждали.

Заткнись. Я с ней говорю.

В этом-то и проблема. Ты сам послушай, что ты несешь.

«Надо было опуститься еще глубже — туда, где я никогда не встречал тебя. Потому что невозможно никого встретить В БЕЗДНЕ ПУСТОТЫ!»

«Замечательно, — кивает она. — Это бездна пустоты. Скоро она станет „Сумерками”, а потом — „концом света”... Но друзья ждут меня на платформе, Гарри. Было бы невежливо...»

ЧТО?!

«Ты знаешь, что еще невежливо? Обрекать лейтенанта-детектива Ревашольской гражданской милиции НА ВЕЧНОЕ ПРОКЛЯТЬЕ».

«Я невежлива с тобой, Гарри, потому что ты — это прошлое. А эти друзья — те, с кем я славно повеселюсь в будущем...» Дует вечерний ветер, и складки одеяния оборачиваются вокруг нее, как белый флаг. Она говорит:

«Так ведут себя человеческие существа».

Я ошибался. У тебя больше нет над ней власти. Не нужно было этого говорить. Я ошибался во всем. Продолжай без меня.

«Все это какая-то нелепица».

«Да. Бесполезная», — говорит она. Дует вечерний ветер, и складки одеяния оборачиваются вокруг нее, как белый флаг.

Тысячи раз, ты, побитый зверь. Тысячи раз ты срывал этот покров. То, что под ним, всегда успокаивало тебя, приводило в равновесие. Удерживало в здравом уме.

В мыслях ты все еще можешь забраться к ней в постель. Ты все еще единственный мужчина...

Промолчать и просто посмотреть на нее.

Она не смотрит в ответ, разглядывая вместо этого свои ногти — обкусанные и неровные. Дует вечерний ветер, и складки одеяния оборачиваются вокруг нее, как белый флаг.

«Класс. Твои друзья. Ну, передавай привет друзьям».

«Передам», — говорит она. Дует вечерний ветер, и складки одеяния оборачиваются вокруг нее, как белый флаг.

«Древний рептильный мозг был прав. Не надо было ворошить эту потерю».

«Я понятия не имею, о чем ты... — раздраженно вздыхает она. — Друзья ждут меня на платформе. Я не могу их подвести — это было бы невежливо».

«Я рад, что мы с тобой разговариваем. Это меня исцеляет...»

«Я тоже рада, но мне пора идти. Друзья ждут меня на платформе. Я не могу их подвести — это было бы невежливо».

«Надо было сидеть и не высовываться».

Она раздраженно вздыхает. «Друзья ждут меня на платформе. Я не могу их подвести — это было бы невежливо».

Кто, все?

Все.

Вообще все.

«Но ты говорила, что у меня необъятная душа, и ты всегда будешь за ней возвращаться».

«Мы с тобой наговорили друг другу всякого... Мы были очень молоды».

Это была она. Я это чувствую. Вижу в ее длинных и нежных пальцах, в ее запястьях... Ее рука написала письмо. Все эти слова — от нее.

«На самом деле, ты ничего не говорила. Ты написала мне письмо, написала от руки. Я сохранил его среди важных бумаг».

«Как правящая владычица, я пишу много писем». Она сдувает прядь светлых волос, которая лезет в глаз.

Ты должен прочитать его ей. Произвести эффект. Все до конца, не пересказывая.

Да. Всади кол себе в сердце. Пусть ей тоже будет больно — сопутствующий урон.

Ей-то больно не будет, она увернется.

«Ты знаешь, что я имею в виду. Ты оставила мне письмо, в котором говорила, что всегда будешь возвращаться ко мне. Что сама не можешь поверить, как ты со мной счастлива». (Пересказать.)

«Хорошо, Гарри,— вздыхает она. — Хорошо. Было утро, ты еще спал. В комнате пахло сигаретами и рябиной. На земле был иней, когда я уходила. Стояла осень — первая осень, когда мы были вместе. Но ты должен понять: это было миллион лет назад. Нет...»

«...это было сто миллионов лет назад. Я тогда была совсем другой. Меня переполняла любовь к тебе. Я ловила каждое твое слово. Ты тогда был круче всех, Гарри... Но той женщины больше нет. Вот это, — показывает она на себя, — заняло ее место. Оно поглотит тебя, Гарри... я сожру твой разум».

Ее платье просвечивает насквозь в огнях видеопроката, под тонкой тканью — точеный черный силуэт. Это все еще она. Ее ноги, ее груди, ее бедра...

«Вояджер-Роуд... я знаю это место. Где оно находится?».

«Здесь, Гарри, — оглядывается она. — Мы с тобой на Вояджер-Роуд. В конце улицы, в трех сотнях метров от остановки. Мы приходили сюда брать фильмы в прокате».

«Дом...»

«Он вон там, — она показывает в темноту за водной гладью. — Ты не смог заплатить за электричество, и он стал темной могилой. Все те годы, что ты провел за тренировками, чтобы попасть в милицию, все деньги моих родителей... они ничего не дали».

И алкоголь, конечно же, тут тоже не помог.

«Я тогда... мы тогда пили?»

Она смотрит на свои ступни, которые виднеются из-под подола. «Каждый время от времени может выпить стакан вина. Я — не исключение, я могу себе это позволить как правящая владычица. Нет, я не думаю, что дело было в алкоголе. Оно было в неизбежности».

Вот видишь? Если ты выпьешь с ней, все снова станет хорошо. Если ты выпьешь с ней, вы можете напиться и потрахаться...