Разговор · Долорес Деи

«Просто надо относиться к себе с заботой. Жизнь — не соревнование».

«Ошибаешься. Соревнование. И я в нем выиграю».

«У меня нет сил снова об этом говорить...» Кажется, она вот-вот заплачет — и это будут дурные слезы.

«Ты права. Это всё такая хуйня».

«Вовсе нет... я рада, что ты наконец-то в хорошем финансовом положении. Правда рада. Но делай это ради себя, а не ради меня. Мне это не нужно. Мне нужно бежать-бежать на аэродром!»

Провал. Провал. Рейдерский захват. Всем на пол. Деньги делают из изломанных, покореженных деревьев... А ты безумен, бесповоротно безумен. Без нее тебя не вылечат и шесть миллионов.

«У тебя новый мужик, да? Так вот он по сравнению со мной нищеброд. Я его ИСПЕПЕЛЮ. У меня столько денег, сколько людям вообще не полагается. Я ПУГАЮЩЕ богат. Я БОГАЧЕ БОГА!»

«Ты кричишь, Гарри. — Она умолкает. — Я не могу. Не могу опять бояться твоих эмоций. Не могу говорить про бешеный бабос и прочее. Пожалуйста, просто отпусти меня».

«Я книжки читал. У меня много новых мыслей про идеологию и капитал».

«Звучит здорово, Гарри, но я сейчас совсем не хочу спорить с тобой про идеологию...»

Мы не будем спорить. Это будет эмоциональный и правдивый разговор.

«Но ты не знаешь, что я выяснил! В мире есть изумительные вещи. Загадочные явления, вне материи».

«Было время, когда я бы с радостью об этом послушала. Ловила бы каждое слово. И ты чувствовал бы себя умным, справедливым, полным надежд. Но сейчас — не то время. Сейчас мы в аду, а в аду есть только аэродром. И скучные разногласия».

Слышишь? Это звук бессмысленности. Смыслы, идеи, теории — всё это только что испарилось. Осталась лишь сухая тишина — звук давно принятого решения. Таких еще четыре миллиарда. Мне очень жаль.

«Пожалуйста, послушай. Благодаря ним я понял, что не могу отпустить тебя, именно потому что любить тебя — невозможно. Ты — звезда, за которой я должен идти».

Вздох глубиной в тысячелетия.

Ты чувствуешь на щеке запах абрикосовой жвачки.

«Я не звезда. Я запутавшаяся девушка, что поглощает твой разум. Звезд нет. Нет света. Нет будущего. Есть только этот перекресток. И аэродром. Куда мне надо идти — бесконечно, бессердечно, без надежды и шанса на спасение».

Звезда угасла. Она не сможет вновь ее зажечь. И ты не сможешь. Нет ничего ни внутри, ни вне материи; лишь скучное нет и давно принятое решение. Таких четыре миллиарда. Мне очень жаль.

«А вообще знаешь, я подумал — всё это бессмысленная хуйня. Лучше мне свести счеты с жизнью».

Она не отвечает. Это невыносимо.

«Я стал несломимым рыцарем».

«Здорово. Рада за тебя». Непохоже, что она в должной степени впечатлена.

«Путь назад существует. В королевство красоты. Туда, где есть мы. Нужно просто поселиться в Серости, любовь моя. Пойдем, замрем вдвоем в янтаре! Навеки!»

«Я так устала, Гарри. Так от всего этого устала... — Она вздыхает. — Разве ты не видишь? Я уже с тобой в янтаре. Мы застряли и не движемся. Я так больше не могу. Аэродром — это будущее. Там смех, там легко... мне пора».

Ты ломаешься. По тебе бегут трещины. Из трещин вырывается гнев, но за ним нет никого — ни рыцаря, ни короля, ни мужа. Не было никогда ничего кроме трещин.

«Ты меня сломала. Но я себя реконструировал. При помощи фашизма».

«Но, Гарри, выглядит всё это так, будто ты не реконструировал себя, а наоборот, окончательно без меня сдал. Я не могу больше на тебя смотреть, понимаешь? Я чувствую вину. Вот что я чувствую при виде тебя. Пожалуйста, отпусти...»

Всё ломается. По тебе бегут трещины. Из трещин никто не выходит — ни рыцарь, ни король, ни муж. Не было никогда ничего кроме трещин. Ты — стеклянная паутина, на которую больно смотреть. И она отворачивается.

«Ты права, ничего это не здорово. Это полное говно, а мне лучше сдохнуть».

Она не отвечает. Это невыносимо.

«Ты не впечатлена?»

«Я не... не знаю, что сказать. Я устала».

«Взгляни на мое лицо. Видишь, какой я теперь твердый?» (Указать на свое фашистское лицо — твердое как алмаз.)

«Гарри, ты совсем не выглядишь твердым. Ты выглядишь как человек, который окончательно без меня сдал. Я не могу больше на тебя смотреть, понимаешь? Я чувствую вину. Вот что я чувствую при виде тебя. Пожалуйста, отпусти...»

«Мне начинает казаться, что ты на самом деле не Долорес Деи».

«Я не понимаю, о чем ты. Долорес Деи?» Она смотрит на тебя вопросительно. Кажется, это не та загадка, в которую ей хотелось бы углубляться.

«Я уже слышал твой голос. По телефону».

«О, Гарри. Не надо было этого делать». Она медленно качает головой, и ее светлые волосы скользят по плечам.

«Делать что?»

«Так вот мне звонить».

Ты все испортил! У тебя еще был шанс. Надо было просто подождать, и она бы сама тебе позвонила».

«Я знаю. Ты бы сама мне позвонила, если бы я дал тебе это сделать. Я был слишком нетерпелив».

«О, Гарри! Ты действительно так считаешь? Мы не разговаривали годами... я не хочу тебе звонить. Не желаю тебя слышать. С каждым годом я думаю о тебе все меньше и меньше — проходят недели, а я ни разу не вспоминаю тебя».

«Уже не недели — месяцы. А скоро будут и годы. С каждым проходящим сезоном тускнеет свет. Я сижу здесь, в Мирове, преисполняясь священного блаженства и благодарности, — кладу руку на живот и улыбаюсь...»

На улице холодает. Она опускает глаза, потом вновь смотрит на тебя. Ее взгляд чудовищно далекий, в нем — загадка.

Черноглазые собаки бродят по аллеям, яблони опускают свои костистые ветви на лоскутные узоры крыш: красный и черный. Западный Ревашоль, заходящее солнце, — она расцвела, когда ушла от тебя. От нас и нашей необъятной души».

«Тебя зовут...»

Дора. Так сказал голос по телефону.

Дора — это сокращение от «Долорес».

...Дюбуа, да. Дора Дюбуа.

«Вот почему я думаю о Долорес Деи...»

«Почему что?»

«Ты — Дора Дюбуа?»

«О, нет, нет-нет-нет, — мотает головой она. — Я это снова начинать не стану».

Это был пока что не смертельный удар. Тебе удалось спастись, но надолго ли? Если ты будешь продолжать здесь околачиваться, то в конце концов нарвешься.

Нет. Этого не может быть. Она — Долорес Деи, светоч гуманизма.

Ты прав. Я бесполезен и скучен. Я ничего не могу добавить. Тебе надо найти кого-нибудь получше, чтобы продолжать...

Да.

«Дора, это ты?»