Разговор · Клаасье (мисс Танцовщица Оранская)

«Ладно, давайте сменим тему...»

«Что тут веселого?»

«И то верно. — Улыбка сходит. — Ничего веселого в цивилизации нет».

Она ненавидит цивилизацию. Та ее предала.

«И чем местным не угодила полиция?»

«У докеров крутой нрав. Они сами себе полиция. Ну, по крайней мере, здесь, на побережье. За весь город не скажу».

«Ваш номер недалеко от моего. Слышали что-нибудь ночью?»

«Обычный бедлам. — Она пожимает плечами. — Громко играло диско».

«Ко мне кто-нибудь заходил?»

«Не знаю. Услышать разговор оттуда, — она кивает на номер 3, — невозможно».

«Громко играло диско?»

«Да. Разные группы — в основном Ostentatious Orchestrations». Она поднимает бровь, ожидая, пока ты вспомнишь название.

А. Это. М-да, уф... Чем меньше мы скажем про «ОО», тем лучше.

«У нас „ОО“ прогремели — я тогда была еще совсем девочкой. Лет семи. Life gets haaard! But we go ooooooon! — напевает она. — Как бишь оно... „Всё хуже жи-и-изнь, но ты держи-и-и-ись!“»

Разве это не значит, что ухудшение жизни — следствие того, что мы продолжаем за нее держаться?

«Вот только обычно жизнь ограничивается той частью, в которой „все хуже“, не так ли?»

«Похоже на то. Около двух часов ночи диско умолкло и атмосфера сменилась».

«Что произошло?»

«Заиграла медленная, грустная песня. Что-то вроде органной музыки на репите. Играла довольно долго. Иногда вы под нее орали».

«Пожалуй, я услышал достаточно».

«Хорошо».

«Что я пел?»

«О том, что теперь все неважно. Что мы все одиноки. Разобрать было сложно — сама песня тихая и мелодичная, но вы выли как раненый вепрь. Я не поняла, что вы там вопили поверх оригинала».

«А что произошло потом?»

«Потом вы начали вопить и разнесли номер».

«Ах, это так в моем духе. Что же конкретно я сделал?»

«Вы разбили окно. Магнитофон, видимо, тоже: песня оборвалась. И мебель. В общем, все в мясо. Орали. А потом, подозреваю, отключились».

«Пожалуйста, скажите, что больше я ничего не делал».

«Сделали. Кажется, вы прокричали, что... не хотите больше быть „такой вот тварью“. Я могла ослышаться, но фраза запоминающаяся».

Кажется, ты там пережил фундаментальные страдания, громила.

«Потом я ушла. Тогда все уже затихло — часам к четырем-пяти. — Она кивает. — Вот и все».

«Слушаю с гордостью. Надеюсь, я сделал и еще что-нибудь».

«А еще что-нибудь я сделал?»

«Гонево. Я бы никогда так себя не повел».

«Да. — Она смотрит на тебя. — Никогда».

«А что было потом?»

«А вы уверены, что на меня не нападали?»

«Нет, по звукам на драку не было похоже. Было похоже на то, что кто-то разносит собственный номер».

«Раненый... но по-крутому раненый, верно? Как дикий зверь?»

«Да. Очень по-крутому».

Невозможно понять, с сарказмом она это или серьезно.

«Извиняюсь».

«Не извиняйтесь, я все равно не спала. Мне не помешало».

«Я пел вот это?» (Показать пустую коробку от записи «Крошка-церковь в Сен-Санс».)

«Да! Там была церковь. Церквушка. Прямо крошечная-крошечная, самая малюсенькая и одинокая церквушка в мире. О ней и песня. И еще...»

«Что еще?»

«А может, лучше бы не держались? Ведь она потому и становится хуже, что мы всё держимся и держимся».

«Кажется, ночью вы пришли к такому же выводу. По крайней мере, около двух часов диско умолкло и атмосфера сменилась».

«Ага. Держимся».

«Ну-ну... Около двух часов ночи диско умолкло и атмосфера сменилась».

«Давайте сменим тему».

«Ладно. Можете идти». [Уйти.]

«Рада была помочь».

Отпустить ситуацию.

«Минуточку. У меня есть пара вопросов».

«И нет, тоска не уйдет никогда».

«До свидания».

Когда она разворачивается, чтобы уйти, ты чувствуешь в себе какое-то... шевеление. Что-то вроде инстинкта, тяги — да, тяги задавать вопросы. Ты будто уже миллион раз говорил эти слова...

Слово не воробей...

«Я хочу с вами перечпокнуться».