Разговор · Рене Арну

«Да... — кивает мужчина. — Рельеф местности вносит интересное разнообразие в знакомую игру».

«Здесь было землетрясение?»

«Нет, — говорит он, вглядываясь в залив. — Это был огонь тяжелой артиллерии».

Огонь тяжелой артиллерии, говоришь? Это самый лучший огонь артиллерии! Очень интересно.

«Понятно. Значит, воронка от артиллерийских снарядов. Но почему?»

«Почему что?»

«Почему применили тяжелую артиллерию?»

«Потому что так вот выходит, когда коммунары крадут у тебя страну, казнят верховное руководство и превращают столицу в бойню. Приходится использовать тяжелое оружие, чтобы очистить собственный дом».

«Это вы применили против них артиллерию?»

«К сожалению, нет. На колени их поставили чужеземцы. Мы сражались благородно — слишком благородно. И поэтому нам задали трепку», — добавляет он, сжимая буль в кулаке.

«Надо было драться грязно. Как они — со своей пропагандой культов секса и суицида и с бешеными анархистками на осколочных бомбах. Но мы так не могли. И нам недоставало мощности. Даже орудия сюзерена, благослови его господь, были недостаточного калибра».

Наверное, все было немного сложнее.

(Повертеть головой.) «Понимаю. Я бы тоже тут все разбомбил».

«Это место — чертов плацдарм, сынок, — говорит он, показывая на залив. — Они разбомбили его не потому, что им тут не нравилось. Просто сперва надо было хорошенько потрепать коммуняк».

«Плацдарм?»

«Да, — кивает он, глядя на тебя с некоторым презрением. — Плацдарм для координированной высадки морского десанта с целью отбить Ревашоль».

Его тревожит пробел в твоих исторических знаниях. Признак умственной дегенерации будущих поколений.

«Мартинез был одним из трех оплотов Ревашоля во время операции „Смертельный удар” в 8-м году. Остальные два — Стелла-Мари и Дельта», — показывает он на северо-восток.

Задумчиво кивнуть и повернуться лицом на северо-восток.

«Земля здесь пропитана кровью солдат Коалиции, впервые высадившихся на берег и перебивших этих бешеных собак. Весьма вероятно, — говорит он, глядя вниз, на почву, — что мы играем в петанк на их изуродованных трупах».

«Пропитанная кровью земля... — качает головой второй. — Эк вы раззадорили старину Рене. Можно подумать, ему и так злости не хватало...»

«Погоди, Коалиция?»

«Ага, — подтверждает он. — Ты пойми меня правильно, я терпеть не могу этих иноземных псов. Но враг моего врага, и все такое. Они — меньшее зло».

«На самом деле я уже все это знал. Просто хотел тебя проверить».

«Да, черт возьми. Я все это знаю. Они обрушили на город адское пламя, прежде чем пойти штурмом. И это сработало». Ты замечаешь странный блеск в его глазах.

Он одобряет этот радикальный подход. Знает, что это было необходимо.

«Остальной город расчистили, а Мартинез оставили в назидание потомкам, — темная тень пробегает у него по лицу. — И теперь тут фактически заправляют социалисты из профсоюза».

«Ну, это вы сами виноваты, — вмешивается весельчак. — Вы, мы, Коалиция, Ревашоль. Сам выбирай, кого обвинять. Вы не закончили работу. Официально партия так и не сдалась — само собой, у них еще масса влияния».

«Ты даже не начал понимать, кто сидел за этим игровым столом — и уж тем более ничего не знаешь об особых обстоятельствах, которые... — он прерывается на середине фразы и оборачивается к тебе: — А ты что думаешь?»

Думающие люди имеют свое мнение по такого рода вопросам. И делятся им.

«Коммуняки просто не понимают, как работают деньги».

«Не понимают. Но мне очень жаль, что это оказалась Коалиция. После восьми лет, что я сражался с этими бешеными комми, жрал кошек и пил в горах собственную мочу...» Он делает глубокий вдох.

«Я бы предпочел, чтобы в Ревашоль вернулся благородный Гийом, король по праву. Или даже чтобы этот чертов Фриссель поднялся бы из могилы и повел нас. Увы, вышло все не так».

Неудача Короны давит на него.

«Вместо этого все, что было справедливым, священным и прекрасным в этом мире, смело прочь, и остались одни неоновые вывески да реклама зубной пасты. Иноземцы впаривают нам ненужные товары, а по радио крутят идиотскую музыку». Он вздыхает.

«Именно этого и добивались коммуняки. В этом с самого начала состоял их план, и вот на что они хотели заменить правление сюзерена».

«Кто был этот Фриссель?»

«Чертов Фриссель. Он стал королем, которого мы не могли защитить. Карабинеры подвели его... и корону. — Замолчав, старый ветеран растирает грудь. — Он умер от рук черни в ходе очень публичной казни».

Он горбится, когда это говорит. Это принижает его — признание, что они оставили короля на растерзание толпе.

«Ты говорил о Гийоме?»

«Это был истинный король по крови и по складу ума. Он правил Ревашолем до Фрисселя — и справился бы лучше, но проклятые коммуняки отправили его в изгнание».

Постой... Джойс говорила, что Гийом бежал, и вместо него застрелили его племянника, Фрисселя.

«Никакие коммуняки тут ни при чем. Когда запахло жареным, он сбежал и подставил под удар своего племянника, Фрисселя».

«Это коммунарская пропаганда! Гийом никогда бы так не поступил. Он был нашим ЛЬВОМ!»

Он совершенно уверен в том, что это правда.

Изгнание? Джойс говорила, что Гийом бежал, и вместо него застрелили его племянника, Фрисселя.

«Ну ладно».

«Ты что-то еще хотел?»

В том, как он думает, есть какой-то самообман. Как будто этот Гийом его бросил, но он не желает этого признавать.

«Хм-м... а кто такой этот сюзерен?» (Подвести итоги.)

«Сюзерен — это король. Об этом все уже забыли, что ли?» Он медленно кивает и повторяет сам себе: «Все уже забыли».

Вскоре все всё забудут. И его тоже. И он выбирает злиться, а не грустить.

«С тобой нет смысла об этом разговаривать. Ты еще в папашиных яйцах был, когда все это случилось. Когда мы дали последний бой отбросам и бросились в кавалерийскую атаку на ружья».

Это крайне малоэффективная тактика при столкновении с вооруженным автоматическим оружием противником. Постарайся не совершать таких ошибок.

Наш мужик! Ты только послушай, как он говорит о войне и днях минувших: рыцарь до мозга костей. Спроси у него, как повернуть время вспять!

«Какое отношение имеет ко всему этому Филипп III?» (Показать на статую.)

«Никакого, — резко отвечает ветеран. — Он правил сотню лет назад. Он ни к чему не имеет никакого отношения».

Ты чувствуешь, как у тебя в желудке что-то заворочалось. Словно толкается изнутри.

«У Коалиции вроде бы неплохо получается».

«Но это не так. И мне очень жаль, что это оказались они. После восьми лет, что я сражался с этими гиенами, жрал кошек и пил в горах собственную мочу...» Он делает глубокий вдох.