Разговор · Пролетарка

Никаких эвфемизмов. Делай то, зачем пришел.

Я не хочу.

Стоп, что?

Хватит боли.

Но мы должны.

Я не хочу этого делать.

Заставь себя. Дай себе пощечину, если надо.

(Повернуться к Киму.) «Я не хочу этого делать».

«Делать что?»

«Офицер...» — предупреждающе начинает лейтенант.

Слишком поздно. Ты все испортил. Говори уже.

«Ваш муж мертв».

«Простите... что? — Она непонимающе моргает. — Ч-ч... что вы сказали?»

Ей больно. Ей очень больно — и тебе тоже, у тебя сдавило грудь.

Ты чувствуешь, что лейтенант собирается что-то сказать. Не позволяй ему. Ты это начал — тебе и исправлять.

Дать ему сказать.

«Нам очень жаль, что приходится сообщать такие новости, но вашего мужа Виктора Межана нашли сегодня утром мертвым на пирсе в Мартинезе».

«О...» Она касается шеи; ее глаза бледнеют жемчужинами в морской воде.

«О... — повторяет она. — Но он совсем недавно...» Она глядит на кухонный стол, где в пепельнице еще осталось два окурка.

Он совсем недавно был здесь. Живым.

«Я понимаю, что для вас это огромное потрясение. Знайте, что мы с напарником, — он показывает на тебя, — готовы ответить на все ваши вопросы. Мы очень сочувствуем вашей потере».

«Как это случилось? Расскажите». Ее шея и лицо покрываются красными пятнами, двойной подбородок дрожит.

«Поверьте, вам не стоит этого знать».

«Почему? Все так плохо?»

Ты кретин... какого дьявола ты это сказал?

«Судя по всему, он поскользнулся на досках, и это, к сожалению, окончилось для него трагически. Это был несчастный случай — хотя алкоголь, конечно, мог сыграть здесь свою роль».

«И вы просто... просто нашли его? Он валялся на улице?» — трясет головой она.

«Сколько он там лежал?»

«Как минимум несколько дней».

Она не отвечает. Ее глаза наливаются слезами, и она изо всех сил пытается сдерживаться.

Ты слышишь, как в детской тикают ходики.

«Мы можем кого-то к вам позвать? Подругу, родственника — кого-то, кто с вами посидит?»

«Нет, нет... — шумно вдыхает она. — Мне ведь еще девчонкам надо сказать...» Воздух вдруг со свистом вырывается из ее легких.

Жжет, словно кислотой.

Это что-то нереальное.

«Господи... Позвонить им, что ли? Сказать, чтоб шли домой?»

Отвернуться.

«Ладно, я им позвоню»,— она снова вздыхает, пытаясь хоть как-то успокоиться.

Она так долго не выдержит. У нее уже крутит живот. Скоро ей придется пойти в ванную — и там дать волю крику.

«Скажите... а что мне дальше-то делать? Где он? Хоть взглянуть на него можно?»

Бога ради, солгите.

«Я не знаю, куда попадают после смерти...»

«Нет, я про... где его тело?»

«Его забрали в городской морг. В ближайшее время с вами свяжется коронер, чтобы устроить похороны. Вот его номер — если вы захотите раньше с ним поговорить». Он отдает ей карточку, на которой указан телефон морга.

«Скажите, РГМ может еще чем-то помочь вам?»"

«Нет... Я позвоню, если что-то надо будет. Я еще пока что...» — она трет омертвевшее распухшее лицо.

«Простите, что у меня плохо получилось. У меня заболевание мозга...» (Постучать себя по лбу.)

«Заболевание мозга?»

Да. Ты, нахер, персонаж фильма ужасов.

Нет-нет-нет! Ну-ка прекрати!

«А, знаете, неважно. Я просто... уйду».

«Еще раз скажу, что если вам что-нибудь понадобится, то не стесняйтесь звонить в РГМ».

Она просто кивает — отстраненная и безутешная. Пружины кровати звенят — ее начинает трясти.

Это последние оставшиеся у нее запасы сил. Скоро мускулы откажут. И начнется крик.

«Дальше я уж сама. Спасибо», — она указывает на входную дверь. Ее дыхание ускоряется, но она пока еще может держаться.

[Положить рядом с ней читательский билет и выйти из комнаты.]

«Дальше я уж сама. Спасибо», — она указывает на входную дверь. Ее дыхание ускоряется, но она пока еще может держаться.

«Я слишком много пил, и теперь у меня толком ничего не выходит».

«Да, — говорит она резко, — у Виктора тоже так было».

«Прошу простить моего напарника, — вмешивается лейтенант, бросив на тебя сердитый взгляд. — Он вовсе не хотел выказывать пренебрежение к вашему горю».