Разговор · Островалийский фазмид

Нет. Чудо — это ты.

Это был ты. Пришедший с запада. Из «Танцев». Ты был неизбежен...

С чего вдруг?

Мораль нашей встречи такова: я относительно срединная форма жизни. Ты же — предельное, всепоглощающее безумие. Нестабильная, обезьянообразная, пугающе молодая для этой планеты нервная система.

Что ты такое?

Я неизвестный вид из отряда привиденьевых, распространенного на Островалийской изоле. Последние триста пятьдесят лет я прятался у всех под носом, маскируясь под заросли тростника. Я линял, клонировал себя, а по ночам раскрывался, чтобы поиграть с мусорными корзинами и буйками.

Оно может обладать неизвестными опасными биохимическими свойствами, которые помогают ему поддерживать маскировку.

Меня не заметили ни первые поселенцы, ни исследовательские экспедиции сюзерена, ни революционные солдаты, ни оккупанты. Даже семенинские островитяне, которые пришли сюда раньше всех, но покинули эти места, не увидели меня.

И даже для существовавшей 4000 лет назад серазеолитической цивилизации, погребенной так глубоко, что ее вовек не сыскать, я остался невидимым.

Сменились четыре формы правления, произошли две научные революции, а меня так и не обнаружили. Пока однажды в марте 51-го года я не попался на глаза детективу Гражданской милиции Ревашоля.

Откуда оно берется? Вот это все, что нас окружает? Мир?

Этого не знают даже птицы. Даже водяные лилии.

Тогда остается лишь колотить по нему кулаками? День за днем. Без надежды на ответ.

Еще его можно кушать. Если это листик. Кладешь в рот и жуешь. Ням-ням. Или тростник.

Минутку, то есть...

То есть ты выглядишь как тростник и ешь тростник?

Да. Он не против.

Ты никогда случайно не съедал других тростниковых фазмидов?

Было. Однажды я клонировал себя и съел малышей. Была зима — я ошибся со временем пробуждения. Это получилось случайно.

Это слишком деликатная тема.

Да, конечно. Вдруг трехметровый палочник обидится.

Нам нужно знать. Быть может, он ниспослан богом?

Мне кажется, что его стоит есть. Если это листик. Кладешь в рот и жуешь. Ням-ням. Или тростник.

Ничего. В его примитивных глазах ничто не светится, дом пуст. Его лапки подергиваются, как у обычного насекомого: непостижимо и, возможно, бездумно.

Я хочу познать твой разум.

У него нет разума. А тот, что есть, ты не сможешь вообразить — он слишком прост по сравнению с твоим. Сегментированные челюсти продолжают покрываться пеной. Существо склоняет голову набок.

Еще одна внезапная вспышка боли. Еще хуже, чем раньше. Ты чувствуешь привкус крови во рту. Насекомое внезапно вздрагивает — оно чувствует то же самое...

Еще одна вспышка боли. Ты снова загоняешь ее внутрь, но на этот раз она не уходит полностью. Кажется, ты чувствуешь ее привкус во рту. Насекомое внезапно вздрагивает — оно чувствует то же самое...

В недрах его — совокупность сложных биомолекул. Гормонов, аминокислот, липидов.

А есть ли что-то большее в любом из нас? Фигура насекомого расплывается у тебя перед глазами, правую ногу до живота простреливает болью. В глазах темнеет... Когда зрение возвращается, ты видишь, как насекомое дергается, чувствуя кровь...

Фигура насекомого пульсирует перед глазами, отдаваясь болью, обжигающей ногу снизу вверх. Ты терпишь. Не двигаешься. Капает теплая кровь... Существо, должно быть, тоже это чувствует. Оно дергает лапками.

Он слишком растянут, распределен по лапкам, их непостижимому взаимодействию с миром. А ты — глядишь, приоткрыв рот... Тебе не дано постигнуть, о чем оно думает.

Я хочу, чтобы в тебе было что-то большее.

Насекомое молчит. У рта его образуется пена, голова, состоящая из спаянных вместе пластин, склоняется набок. Слева направо. Без смысла.

Я хочу заглянуть внутрь тебя.

Некуда заглядывать. Перед тобой просто хитиновая оболочка, местами похожая на тростник, а местами — на отполированный мрамор. И не поддающееся расшифровке стрекотание.

(Шепотом.) «Ладно, Ким, фотографируй».

«Готово, готово, — шепчет лейтенант, держа в руках фотографию. — Не волнуйтесь. У нас получилось».

Ему на секунду показалось, что не получилось. Но, посмотрев на снимок, он успокаивается.

Существо нависает над тобой, прямо как на фотографии, не подозревая о вашей болтовне. Пузыри на его животе медленно раздуваются, с внутренней стороны тоненьких лапок свисают прозрачные как паутина рудиментарные крылышки.

«Ладно...» Раздается тихий металлический скрежет. Лейтенант медленно открывает объектив и подносит камеру к глазам.

Насекомое никак не реагирует на нацеленную на него камеру. Его внимание сосредоточено на тебе.

«На счет раз, — напряженно шепчет лейтенант. — Если оно шевельнется, отпрыгивайте, я щелкну. Поехали. Три, два, один...»

Ослепительная вспышка лезвием разрезает воздух. Фазмид замирает в ярком свете как загипнотизированный, повернув голову к лейтенанту.

Пот на твоих ладонях холоден как лед. Ты тоже неподвижно замираешь в тени этой гигантской статуи из хитинового мрамора.

«Я заснял...» — шепчет лейтенант. Очертания существа медленно проявляются на фотобумаге, которую он держит в руке: полихромный призрак, тонкая белая фигура на фоне тростника и неба. И тенью перед ней — ты.

Увековечен.

До конца времен.

Лизнуть палец.

На вкус напоминает... сахар. Очень отдаленно. Членистоногое нависает над тобой; из лапок и головы торчат метелки тростника.

Ничем не пахнет. Состоит в основном из воды.

Осторожно погладить похожую на лезвие косы лапку.

Лапка необычайно легкая, как яичная скорлупка. Куда легче тростника. Чтобы опрокинуть полый экзоскелет, хватило бы слабенького толчка...

Осторожно!

Оно сейчас шевельнется, ты это чувствуешь!

Убрать руку.

По лапке проходит внезапная дрожь. Похоже, существо приходит в себя, волна за волной возвращаясь к реальности.

Идет какой-то обратный отсчет. Это все, о чем ты успеваешь подумать...

Провести рукой вверх по тонкой лапке...

По лапке существа пробегает легкая дрожь. Высоко над твоей головой черные глаза-жемчужинки заворожены светом, проходящим по его нервным окончаниям.