Разговор · Воскресный друг

Отступись, сейчас же! У него дипломатическая неприкосновенность. Нет смысла обвинять его в преступлении, которого он не совершал.

«Вот кто мне действительно измотал нервы, так это убийцы. Зачем ты убил его, мужик?»

«Я этого не потерплю! — У него дергается левый глаз — словно последнее предупреждение. — Как вас зовут? Я лишу вас удостоверения!»

«Я временно безымянный».

«Скоро будете временно безработный! Выметайтесь сейчас же!» — Он указывает тебе на дверь.

«Боже правый, детектив. Еще одна такая выходка, и вас упекут под надзор.

Идемте, пока вы нас в новые неприятности не втянули.

«Помнишь того парня, Эйса Ульстерберга?» — спрашивает рыжеволосый офицер. Он подпирает дверной косяк, а его лысый напарник склонился над выдвинутым ящиком с папками...

«Которого выперли за то, что он дипломата арестовать пытался? — вспоминает лысый. — То есть официально его выперли за то, что он бухой в жопу на работу явился... Но если он бухим в жопу не полез бы на готтвальдского посла, то, может, и обошлось бы...».

Лысый, прищурившись, глядит на папку, потом кладет ее обратно в шкафчик. Новый ящик открывается с пронзительным скрежетом. Он поворачивается к рыжему в дверном проеме. «А что это ты вдруг про него вспомнил?»

«Да не знаю, как-то в голову пришло», — отвечает тот. В архив заходит женщина в полицейской форме: «Дай пройти, Честер». «А где сейчас этот Эйс?» — спрашивает лысый офицер.

«Да работает в службе безопасности у одного бюрократа», — вмешивается женщина. «Да ладно! — удивляется рыжий. — Как он это провернул?»

«Семейные связи, наверное. У него тесть в департаменте стандартов и методик».С этими словами женщина забирает из шкафа серую папку и уходит.

«Гаррье Дюбуа — и потрудитесь запомнить».

«Очень хорошо, мсье Дюбуа. Вы позорите РГМ. Немедленно уходите!» — Он указывает тебе на дверь.

«У меня и нет никакого удостоверения, так что вы соснете!» (Показать ему средний палец.)

Лейтенант бледнеет. «Нет удостоверения?» — беззвучно произносят его губы.

«Вы позорите РГМ. Вон отсюда, немедленно!» — Он указывает тебе на дверь.

«Детектив Рафаэль Амброзиус Кусто к вашим услугам».

«Никаких услуг вы мне не оказываете! Выметайтесь!» — Он указывает тебе на дверь.

«Меня зовут Гарри».

«Очень хорошо, Гарри. Вы позорите РГМ. Убирайтесь с глаз моих, и немедленно», — он указывает тебе на дверь.

«В этих краях меня зовут Текила. Текила Сансет».

«Что это за имя такое? Вы позорите себя и службу. Вон отсюда, немедленно!» — Он указывает тебе на дверь.

«Можете называть меня просто „Закон”».

«Вы позорите закон. Вон отсюда, немедленно!» — Он указывает тебе на дверь.

«Ким прав. Прошу меня простить. В последнее время я сам не свой».

«Ну, это я хорошо понимаю, — мужчина распускает узел галстука и, кажется, немного расслабляется. — Повешение было похоже на сюрреалистичный спектакль. Как и все последующие события...»

«Я был на балконе, когда все это случилось, дышал воздухом. Помню, как сначала они притащили напоминающий тело куль, а потом во всех окнах вокруг начали задергивать занавески...»

«Тогда-то я и понял: я не должен был этого увидеть».

«Это соответствует имеющимся показаниям, не так ли? — кивает лейтенант. — Очень хорошо, детектив».

«Благодарю. Думаю, картина нам ясна. Было что-нибудь еще необычное?»

«Только то, что их было восемь или десять, точнее в темноте было не рассмотреть, и что было очень тихо, — говорит он, приглаживая волосы. — Это была самая тихая расправа, о которой я когда-либо слышал, не говоря уже о том, чтобы слышать самому».

«Но я подозреваю, что вам это уже было известно. Неудивительно. Сотрудники и сотрудницы РГМ недаром славятся своей репутацией».

«Сколько их было?»

«Точно не могу сказать. Меньше десяти. Может быть, восемь?»

Услышав цифру, лейтенант бросает на тебя быстрый взгляд.

«Среди них был здоровяк? Весом кило под двести?»

«Вы описываете какого-то великана. Нет, они все были людьми, насколько я могу судить».

«И что потом?»

«Я вернулся в комнату».

Вернулся в комнату. Чтобы спрятаться от убийства.

«И вы что-нибудь видели из помещения?»

«Офицер, во дворе темно было — хоть глаз выколи. Смотреть-то и нечего. Но я слышал их голоса. Угрожали убить беднягу».

«Что случилось дальше?» (Продолжить.)

«Вот это и есть самое странное, офицер. Ничего не случилось. Для публичной расправы было необычайно тихо».

«Хм-м, резчица костей тоже говорила, что не слышала звуков борьбы».

«В какой-то момент их крики стихли — и все. Не было ни выстрелов, ни торжествующих возгласов — ничего».

«Почему вы не вызвали РГМ?»

Мужчина протирает очки. «Тут вы правы, конечно. В таких обстоятельствах это единственный правильный поступок. Но я был в состоянии шока».

«Боюсь, что больше мне нечего добавить».

«Во сколько примерно все это происходило?»

«Знаю только, что поздно».

«Вы даже на часы не посмотрели?»

«На часы... — он глядит на запястье, будто впервые заметив их. — Да, припоминаю. Примерно полпервого было, плюс-минус».

«Позвольте мне прояснить. Самого повешения вы в итоге не видели, верно?»

«Нет. Труп я увидел только на следующий день».

«Похоже, это все-таки еще не прорыв, на который мы уповали...»

«Думаю, мы выяснили все необходимое, — говорит лейтенант, закрывая блокнот. — Спасибо за помощь, господин Вильдруа».

«Для РГМ — всё, что угодно».