Разговор · Джойс Мессье

«Боюсь, что Закон о торговле в условиях чрезвычайного положения был принят тем же Коалиционным правительством, что наделяет РГМ полномочиями по охране правопорядка в Западном Ревашоле».

«Ну ветвистые, так ветвистые. Пусть себе цветут дальше».

«Я рада, что вы придерживаетесь этой точки зрения. Отмена этих законов означала бы свержение Коалиционного правительства. Именно того правительства, что наделяет вас полномочиями по охране правопорядка в Западном Ревашоле...»

«И как же это сделать?»

«Хм, ну не знаю, может, путем свержения полувекового господства Коалиции?! К несчастью для вас, Коалиция также наделяет вас полномочиями по охране правопорядка в Западном Ревашоле...»

«Давайте перейдем к другим вопросам».

Она кивает: «Хорошо. Я постараюсь на них ответить».

«А какую роль вы играете во всем этом?»

«Полагаю, моя официальная должность — старший специалист по урегулированию вопросов с трудящимися. На практике же я всего лишь посредник. Я передаю требования профсоюза „Уайлд Пайнс“, а потом возвращаюсь со встречным предложением...»

Свежо предание, а верится с трудом. Ей роль крупней отведена — решенья принимать.

«И как проходят переговоры?»

«Никак. В этом-то и проблема. Неделю назад профсоюз прекратил все переговоры. После того, как случился этот ужасный самосуд».

«Теперь они меня даже в порт не пускают. Ворота охраняет какой-то громила-расист, ростом 2,20 м».

«Вы имеете в виду Жан-Люка, моего наставника по теории рас? Он великолепный учитель, настоящий ценитель искусства».

«А, так вы с ним уже знакомы. — Она делает глоток из термоса. — Он уже затуманил ваш разум своими безумными теориями?»

«У моего коллеги есть свои странности. Давайте пока не будем заострять на них внимание».

«Да, конечно. Все мы не без странностей».

«Затуманил? Что вы хотите этим сказать?»

«Заморочил, очаровал, околдовал».

«Да, его идеи просто wunderbar».

«Да это же просто чушь, полный бред. — Она откидывает волосы назад. — Однако, если я не ошибаюсь, мы с вами беседовали о переговорах».

«Ему даже не пришлось ничего делать! Меня очаровала неопровержимая справедливость его теорий!»

«Забавно. Я могу найти не один способ опровергнуть их... — Она делает паузу. — Однако мы отвлеклись».

«То есть забастовка все-таки связана с самосудом?»

«Да, полагаю, между этими событиями есть связь, однако давайте поговорим об этом позже», — прищуривается она.

Тон у нее решительный, однако ты чувствуешь, что на самом деле она хочет обо всем рассказать. Сначала нужно завоевать ее доверие.

«Расскажите подробнее об этом громиле».

«Что тут можно сказать? Профсоюз нанял этого покрытого татуировками великана. — Она ненадолго умолкает. — Великана-расиста. Полагаю, таким образом они демонстрируют политическое многообразие своих сторонников».

«А! Вы имеете в виду Головомера?»

«Да, Жан-Люка „Головомера“». Она отклоняется и закатывает глаза.

«Как проходили переговоры до того, как случился самосуд?» (Продолжить.)

«Должна признать, что на тот момент мне не удалось добиться того успеха, на который я надеялась, когда только прибыла сюда...»

«А когда вы прибыли сюда?»

«Я здесь уже три недели... — Она задумывается. — Да, я здесь с середины февраля. Залив был еще частично покрыт льдом. Я предпочитаю личное взаимодействие. Как и РГМ».

«Но забастовка началась еще в декабре». Он смотрит в свои записи.

«До моего назначения переговоры вел господин Гомон, однако ему не удалось ни до чего договориться с господином Клэром, председателем профсоюза. Господин Клэр отказался говорить с Гомоном, несмотря на все уступки, которые тот обеспечил профсоюзу в прошлых переговорах».

«Профсоюз бастует уже не первый раз?»

«Господи, конечно нет. До этого уже было две забастовки. И оба раза компания пошла на значительные уступки профсоюзу, включая оплату сверхурочных и медицинское страхование. В этот раз их требования более... Полагаю, можно сказать, агрессивные».

Имеется в виду, что они более абсурдные.

«И что же произошло?»

«Компания пошла на значительные уступки профсоюзу, включая оплату сверхурочных и медицинское страхование. В этот раз их требования более... полагаю, можно сказать, агрессивные».

«Вы здесь давно?»

Стоп! Она только что признала, что самосуд связан с забастовкой.

«Как проходят переговоры?»

«У меня еще остались вопросы по поводу этой реальности».

«Еще вопросы о фундаментальной реальности? — удивляется она. — Лучше не придумаешь! Давайте, спрашивайте».

«Вы на яхте».

«Хм, если быть точной, прямо сейчас — нет...» — при этих словах она бросает взгляд на яхту, что раскачивается на волнах.

«Давайте поговорим об экономике и роли этой вашей яхты в ней». (Добить ее аргументами.)

«О нет! Только не это страшное слово на букву „э“! — Она скрещивает руки на груди. — Вы, наверное, хотите сказать, что это символ демонстративного потребления? И что я из правящей элиты?»

«Нет, это символ нашего подчинения иностранному капиталу. Плохому капиталу».

«Детектив, позвольте напомнить вам, что госпожа Мессье — профи в переговорах». Похоже, он не очень-то верит, что тебе удастся одолеть ее один на один.

«Тогда зачем же здесь этот всеми позабытый причал? — Она опускает ногу на прогнившие доски. — А что вы скажете об этой флотилии яликов?»

Флотилии? Три убогие рыбацкие лодчонки вряд ли можно назвать флотилией.

«Это без сомнения пролетарская флотилия яликов. — Она указывает на стоящие поблизости рыбацкие лодки. — Как я и говорю, у многих есть свои лодки. У представителей любых слоев общества».

«Ладно, проехали...» (Сменить тему.)

«Да, проехали». Она поправляет волосы. Ее золотисто-каштановый перманент победно сияет.

Парируй, быстро!

Твои нейронные связи просто пылают!

«Это здание было построено до Революции».