Разговор · Дезертир

Он прищуривается и смотрит тебе прямо в глаза своими влажными от морского воздуха черными бусинками.

Угольки гаснут.

«Раз кролей я могу стрелять, то и фашистов, знать, могу».

«О чем это ты?» Старик прищуривается и смотрит тебе прямо в глаза своими влажными от морского воздуха черными бусинками.

Ему это ни о чем не говорит.

«Что же там пелось...» Он смотрит на лежащую на земле винтовку и медленно покачивает головой.

«Во-первых, не какую-то самарийскую херню, а „Мальчишку с косой“...»

«Я, блядь, в курсе, что они пели! — шипит он. — Эти мелкие засранцы умирали у меня на руках, мелкота, которая пришла нам на помощь. Их на кусочки размотало...»

«Не смей мне, тварь, говорить, что они пели...» Он закрывает глаза и дышит медленно, пытаясь успокоиться.

Ноздри все еще гневно раздуваются. Ему требуется время, чтобы снова овладеть собой.

«La Revacholière... Я уже где-то слышал это имя. Во сне».

«Все слышали. В ее честь духи назвали».

«Нет, дело не в этом. Я говорил с ней».

«Говорил с ней?» Он приподнимает свои лохматые брови и переводит взгляд с неба прямо на твои воспаленные глаза.

«Да. В церкви». (Указать на юго-запад.)

«Божья параша, — фыркает он. — Надо было, как в Грааде, разобрать ее на дрова».

Любопытство сквозило в ответе его, когда вы сказали, что с ней говорили.

Вездесущий воздух медленно движется вокруг острова, перенося на своих крыльях крошечных ласточек и черноклювых чаек. Все они — каждая птичка, каждое млекопитающее и ракообразное...

Похлопать себя по бокам.

Холод отступает. Старик настороженно смотрит на тебя.

«Тебя, кажется, заинтересовал мой разговор с ней».

«Я видел, как ребятишки сходили с ума и начинали разговаривать с городом. Просили защитить от бомбежки. Называли его La Revacholière...»

«Города не умеют разговаривать. Это какой-то буржуазный романтизм... Я больше не хочу обсуждать этот бред».

Нет, он просто тебя не понял. Забудь...

А я бы не был так уверен...

Что?

Держатся на расстоянии.

«Да. У меня бывает... некая дрожь».

«Это всё наркотики ваши. Нарики, алкаши и шлюхи...» Он закрывает глаза от отвращения.

«Не обращай внимания. Нам нужно обсудить серьезные дела».

«Я в этом сомневаюсь, пес...»

«Да, наверное, дело в этом».

«Ебучие духи...» — вздыхает он.

«Спасибо за разъяснения». (Подвести итоги.)

«Хе». Старик прищуривается и смотрит тебе прямо в глаза своими влажными от морского воздуха черными бусинками.

«Я не мизантроп. Я полумертвый офицер полиции, просто выполняющий свою работу».

«Работка для говноеда».

«Понятно».

«Ничегошеньки тебе не понятно». Старик прищуривает свои черные блестящие глаза-бусинки.

«Я знаю про La Revacholière. Это марш мировой революции».

«Так и есть». Он продолжает пристально смотреть в небо, затем вздыхает и добавляет: «Один из трех».

«Я не буржуйский пес-говноед. Я полумертвый офицер полиции, просто выполняющий свою работу».

«Работу буржуйского пса».

Это нельзя оставлять без ответа.

«Это настоящая музыка. La Revacholière, понял, буржуйский пес-говноед? Chanson de soldat черно-белой армии».

«Чего вам надо, прихвостни капиталистов?» — сплевывает он.

«Чего вам надо, прихвостни капиталистов?» — сплевывает он.

Старик опирается на приклад своей винтовки и смотрит на тебя снизу вверх.

«Извини, что потревожил. Бывай».

«Клоуны хреновы...» Он опускает веки и медленно покачивает головой.

«И чего я не додумался, что за мной отправят ебаных клоунов...» — бормочет он, уставившись на почерневшие поленья.

Это была ошибка. Нужно было продолжать давить.

«Клоун хренов...» Он опускает веки и медленно покачивает головой.

Я хочу встретиться с фазмидом вместе с Кимом

«Тебе не нравится эта форма?» (Указать на свой плащ.)

«О, очень нравится. Навевает воспоминания о тех днях, когда мы...» Он на секунду замолкает, чтобы восстановить дыхание.

«Днях, когда мы стерли с лица земли всех до единого, кто ее носил».

Его распирает от сильнейшей, немилосердной гордости.

«О да... Вот это я понимаю. Куно такое по душе».

Это гордость из разряда «у нас было хотя бы это». Уязвленное достоинство, горечь. Он, похоже, коммунар. Будь осторожен.