Разговор · Синди Череп

Расслабься, всё это часть ее образа.

Недопустимо разговаривать таким тоном с полицейским. Поставь эту девицу на место.

Она бесстрашно смотрит на тебя и ждет ответа.

(Прикинуться собакой, которую посадили в клетку.) «Помогите, выпустите меня! Я не хочу УМИРАТЬ!»

«Эй! Тихо, тихо, завязывай с этим дерьмом, легавый. Нет у меня никаких картин на продажу. Божечки...»

«Весь смысл уличных граффити в том, что каждый может их увидеть. Бесплатно. Самовыражение, доступное всем».

Наверняка есть какой-то способ убедить ее... Все имеет свою цену.

Забудь об этом паблик-арте. У нее наверняка есть что-нибудь очень личное, сокровенное. Что-то, что мучало и терзало ее, пока не было воплощено в жизнь.

Но чем она зарабатывает на жизнь? Как ей удается сохранять крышу над головой? Должно быть, непросто приходится.

Могу поспорить, что для нее главное — окружение. Скажи, что можешь познакомить ее с богемными ценителями искусства в Сен-Батисте. Может, занюхают вместе пару дорожек.

«Так, всё. Хватит ломать комедию. Назови цену. Я могу сделать тебя богатой и успешной».

«Я не продаюсь. Хотела бы стать шлюхой — пошла бы на Порта-Роса. Или даже лучше: взяла бы и продала тебя своим друзьям».

«Они были бы очень рады порезвиться с такой сучечкой, как ты, — шипит она. — Отрезали бы тебе хвост, сшили бы из него шапку. А теперь вали отсюда! Тебе нечего мне предложить».

«Отлично, ей это не интересно, — бормочет под нос лейтенант. — Тем больше причин оставить это побочное задание».

«Твой напарник соображает. Я могу вам еще чем-нибудь не помочь, господа?» Она одаривает вас лукавой улыбкой.

«Если продашь мне свое художество, я тебя кое с кем познакомлю. Бесплатное вино, знаменитости, порошок...»

«Если бы я хотела продаться за пару дорожек сахарку, пошла бы на Порта-Роса. Или даже лучше: взяла бы и продала тебя своим друзьям».

«Неужели у тебя нет ничего личного? Покажи мне свой самый концептуальный chef-d'oeuvre».

«Если ты пришел сюда за „личным“, то это не по адресу. Никаких самовлюбленных полотен о том, что же значит быть „мной“».

«Всем плевать. Уж мне-то точно. Так что вали отсюда, легавый! Я не передумаю».

«Если все твое искусство бесплатное, чем же ты на жизнь зарабатываешь?»

«По-твоему, это жизнь? — Она разводит руками. — Посмотри вокруг, пёс, мы истекаем кровью на разделочном столе».

Это место — помойка, зато родная помойка.

«Жаль это слышать. Я могу только догадываться об ужасах, которые тебе пришлось пережить».

«„Могу только догадываться об ужасах“, — насмешливо повторяет она писклявым голосом. — Я тебе не какая-нибудь нищенка, объект благотворительности восьмого канала. Вали отсюда! Не нужно здесь никого спасать».

Неподалеку по переулку, угнездившемуся меж двух заброшенных домов, эхом разносится сиплый собачий лай. Здесь больше никто не ходит, но, если забрести в непогоду, до сих пор можно почувствовать тошнотворный запах газохола и паленой шерсти.

(Не давить на нее.) «Ладно, ладно. Отстану от тебя».

«Отличная мысль, легавый». Она довольно улыбается.

«Не закрывайся от меня. Выскажись».

«Да пошел ты на хер! — Она заливается смехом. — Вся эта фигня из разряда „давай пройдем через это вместе“ на меня не действует. Особенно если исходит от легавого!»

«Но ты чувствуешь, что здесь твой дом, так ведь? Кроме того, идти тебе все равно больше некуда».

Она пошатывается под сильным порывом ветра. Затем раздается крик: «И что с того, легавый? Будешь теперь надо мной насмехаться? Мне это не нужно».

«Однажды случится что-нибудь такое, что вырвет тебя из этой грязи».

«И что же это будет? Твое жалкое деловое предложение? Хочешь стать поворотной точкой в истории моей говенной жизни? Сказочной феей-крестной?»

«Я ищу нечто более сложное. У меня, в конце концов, настоящее художественное образование».

«Я думала, ты легавый? „Фас“ от „анфас“ не отличишь?»

«Работа в полиции и искусствоведение требуют аналитических талантов и умения принимать обоснованные субъективные решения».

«Ого! Пёсик знает умные слова? Сосиска из собачатины, начиненная разговорами об искусстве».

«Прости, дружок, но даже с таким заумным образованием тебе нечего мне предложить».

«Да, я легавый, но только если мы разберемся с понятием, что значит быть легавым».

«Нет, я арт-коп. Участник жаркой битвы за оригинальность выражения, преследователь ленивых вторичностей».

(Отступить.) «Это... перформанс?»

«Я не занимаюсь перформансами, я оставляю след». Она смотрит на тебя так, будто убить готова. Затем переводит взгляд на красную краску, стекающую по стене.

«Я тебе не какая-нибудь шавка, я — закон. Покажи, что у тебя есть на продажу, не то я сам из тебя всё вытрясу».

«Нет, никаких вытрясаний сегодня», — сдержанно и спокойно чеканит лейтенант.

Слова словами, но дойти до дела он тебе не даст.

«Не наезжай. У тебя все равно ничего на меня нет. Не на то дерево лаешь».

«Ладно. Черт с тобой. Это сойдет тебе с рук, но только потому, что мне по душе твое искусство».

«Сожалею, но мое искусство не продается. Особенно всяким сосискам из собачатины. Весь смысл уличных граффити в том, что каждый может их увидеть. Бесплатно. Самовыражение, доступное всем».

«Великолепно. Тебе очень идет. Мне очень нравится эта созданная тобой личность».

«Если не прекратишь, эта „личность“ пустит тебя на фарш и наделает сосисок. У меня тут не распродажа».

«Что за новости? Легавый пытается ворваться на рынок искусства? — У нее загораются глаза. — Берегись, как бы тебя не продали с молотка и не отправили к живодерам!» Она проводит большим пальцем по шее.

«Ты знаешь, что случилось с броней повешенного?»

«Это ты спишь в угольном чулане?»

«Ох, да ты не только узнал мой адрес, но и раскрыл мою самую страшную тайну: я — шахтер!»

Она действительно подводит глаза углем.

«Правда? Шахтер?»

«Ага. И я все надеюсь, что дымоход рухнет прямо на меня, но этого почему-то не происходит».

«У тебя что, нет нормального дома?»

«А у кого он в этом городе есть?» — с грустью отвечает она, озираясь.