Разговор · Синди Череп

Извиняйте, ошибочка. Полагаю, мы перестарались...

Ты же взрослый человек, офицер полиции. Зачем вообще пытаться произвести на нее впечатление? Может, попробуешь по-другому?

Ты же взрослый человек, офицер полиции. Зачем вообще пытаться произвести на нее впечатление? Может, попробуешь по-другому? Например, залезешь наверх...

«Никогда бы не подумал, что ты такая мелочная и неуверенная в себе».

«Можешь оскорблять меня сколько влезет, это ничего не изменит: лё арт-коп без лё материалов».

«Но Синди! Искусство больше любого из нас».

«Тогда иди к своему ебучему искусству и проси кисть у него».

«Эта идея тебя чем-то задела? На тебя что, в детстве нападали птицы?»

«Как и на любого из нас».

«Так в чем же проблема?»

Говорят, настоящий художник всегда рисует самого себя.

«Я собираюсь написать автопортрет, но такой, типа, знаешь, портрет внутреннего мира, чтобы показать людям, какой он».

«Херня собачья — даже для тебя, легавый».

«А что, если я добавлю поясняющий танец?»

Она смеривает тебя взглядом с ног до головы. «Думаю, можно многое отдать, лишь бы этого не видеть».

«Синди, перестань меня унижать!»

«А ты перестань дрожать, как желе, — может, тогда и не облажаешься».

Но это означало бы, что он не будет высказывать все те ничтожные мысли, что приходят ему в голову.

«Ладно, не буду. Просто дай мне краску и кисть. Пожалуйста. Я должен заняться искусством».

«Да ты и впрямь неудачник. Тебе никто этого не говорил? Ну что ж, валяй. — Она бросает кисть к твоим ногам. — Займись искусством. Только постарайся ничего себе при этом не повредить. И никаких автопортретов».

«Спасибо, Синди». (Подобрать кисть.)

«Ага, всегда пожалуйста. Говнохудожники всегда должны помогать друг другу. — Она опускает взгляд на стену и хмурится. — Кроме того, у меня все равно мазут закончился».

Она отдала тебе кисть только потому, что не видит в тебе конкурента.

Ей ничего не приходит в голову. Это невыносимо.

А знаешь, что плещется в канистре, которую ты принес из своей «Кинемы»? Красный мазут. Краска и кисть: теперь ты готов.

«Хм, вот только мазут у меня закончился».

А знаешь, что можно найти в машине, которую тебе предоставило государство? Красный мазут.

А обычной краской нельзя?

Смеешься? Мазут же намного круче. Даже не думай обезобразить эту прекрасную стену такой заурядной штукой, как обычная краска!

«Послушай, Ким. Не мог бы ты одолжить мне немного мазута?»

«Мой мазут — для моей „Кинемы“. Не можете сдерживать свои творческие порывы — используйте для них свой мазут, а мою „Кинему“ оставьте в покое».

«Ким, друг мой, не мог бы ты пожертвовать немного мазута ради искусства?»

То что надо. Раз уж даже детишки рисуют мазутом, то я-то точно не опущусь до обычной краски.

Эта прекрасная стена заслуживает большего.

«Этот мазут был окрашен красным и предназначался исключительно для государственного транспорта». Он смотрит в пустое ведро.

«Ну что ж, — он пожимает плечами. — С этим все равно уже ничего не поделаешь».

«Мазут?» Он смотрит на пустое ведро, а потом снова переводит взгляд на нее, ошарашенный внезапным пониманием.

«Так это была не краска. Это был мазут, окрашенный красным и предназначенный для государственного транспорта».

«А ты думал, я чем рисую? Акварелью?»

«Мазут?»

«Ну да, мазут. А ты думал, я чем рисую? Акварелью?»

«Госструктуры используют такой шикарный красный цвет, чтобы помечать свой мазут. Я просто не смогла устоять».

«Да ты и впрямь неудачник. Тебе никто этого не говорил? Ну что ж, валяй. — Она бросает кисть в лужу внизу. — Займись искусством. Только постарайся ничего себе при этом не повредить. И никаких автопортретов».

Отстой какой-то...

Нет-нет. Это великолепно.

«Ссаный п***р и На-хуй-мир передавали тебе привет».

«Не верю. Слово „вежливость“ им вообще не знакомо.

Она немного удивлена, и ей не удается полностью скрыть искреннюю нежность по отношению к ним.

«Кажется, они тебя очень уважают».

«Они никогда не станут Черепами, но... — ее голос становится мягче. — Глубоко внутри они такие хорошие».

«Ясно. Тогда хватит об этом».

«Спасибо, что передал привет, легавый. А теперь давай, беги по своим собачьим делам».

«Черепа — это глупо. Чего вы вообще пытаетесь добиться?»

Она бросает на тебя заговорщический взгляд, затем прижимает палец к губам и косится на небо, как будто силится услышать что-то вдалеке.

«Ты заметил тишину? Если прислушаться, время от времени можно услышать звуки выстрелов в Джемроке. Но не в Мартинезе. Никаких выстрелов, никаких сирен. Люди просто изнывают от скуки и довольства собой».

«Это место подобно могиле. Но мы раскрасим его красным, заставим бурлить. Благодаря тебе здесь зазвучат сирены».

С ее стороны это отчаянная попытка показать себя нигилисткой, однако на самом деле она лишь злая юная коммунистка. Неудивительно, что она все время говорит о красных реках на улицах — именно так и было во время Революции.

«Скажи мне, каково это — быть одновременно и Черепом, и коммунисткой?»

Она вздыхает. «Подловил меня, легавый. Из меня получился не очень хороший Череп. Я слишком люблю животных. Обезьян и... песиков. Легавых».

Она пожимает плечами. «Но я все-таки зафигачу охрененные граффити на этой стене».