Разговор · Гарт, управляющий кафетерием

«Вы по-прежнему должны мне 70. Если к вечеру их не будет, я не пущу вас туда...» Он указывает наверх.

«Не помню, чтобы я тут пил. Поэтому за выпивку платить не буду».

«А журнал — помнит! У него есть память! — Он указывает на книгу. — Выпивка не обсуждается, ваш участок никогда не согласится ее оплатить».

«Я не буду платить за окно».

«Ладно, вычту его из счета! Если хотите жить в апокалиптических развалинах, дело ваше! Но другой номер я вам не дам».

«Спасибо за то, что пошел навстречу. До свидания». [Уйти.]

«Оставьте благодарности при себе. Вы по-прежнему должны мне 30 за выпивку. Если к вечеру их не будет, я не пущу вас туда...» Он указывает наверх.

«Оставьте благодарности при себе. Вы по-прежнему должны мне 70. Если к вечеру их не будет, я не пущу вас туда...» Он указывает наверх.

«Ты признался в сексуальных преступлениях. Посягательствах на половую неприкосновенность. Тебя посадят в половую тюрьму».

Он смеется. «Что, прости господи...»

«Ты, кажется, думаешь, что пол — это больше, чем просто социальный конструкт. Ты что, считаешь, что женщины умственно хуже мужчин?»

«Ладно, ладно, — успокаивается он. — Я понимаю, к чему вы. Ладно. Я сам позвоню на ваш участок... какой, вы говорили, у него номер?»

«41-й», — включается лейтенант.

«Позвоню им и попрошу компенсации за номер. Но за окно и выпивку все равно платить вам. И я не считаю, что женщины умственно хуже мужчин».

«Интересно, что сказала бы на это Сильви».

«Вы пытаетесь меня запугать? — Он поворачивается к лейтенанту: — Как это понимать?»

«Как то, что я угрожаю тебе мучительными судебными разбирательствами, потому что ты мешаешь моему расследованию».

«Ладно, в задницу. Сам всё сделаю, позвоню в ваш... какой там, 41-й участок? Попрошу их оплатить ваш номер. Но за окно и выпивку все равно платить вам. Это 70. Всё, офицеры?»

«Это ты мне скажи, как это понимать. Ты ее изнасиловал?»

Слова вылетают у тебя изо рта так, будто ты поднимаешься по лестнице: всё идет нормально до тех пор, пока не доходишь до конца и не делаешь на один шаг больше, чем надо:

«Еще как могу, сучонок!»

«А, то есть теперь я еще и сучонок. Ладно, я буду „сучонком“, а вы — нищим копом, который должен мне денег, и никто никого не арестует, потому что это какой-то бред. Как вам такое?»

«Придержите язык». Лейтенант не повышает голос, но в нем слышна угроза. Будто другой человек говорит.

Управляющий кафетерием пригвожден этими словами к стойке. Он неподвижно смотрит на нее. Щеки его наливаются красным.

«Офицер, — поворачивается он к тебе, — вам нужно поговорить со своим участком. Пусть помогут вам с долгом заведению. У меня в машине есть радио — воспользуйтесь им, когда найдете время. А с расследованием больше тянуть нельзя».

«Мне жаль, но если он не заплатит, я не могу больше пускать его на постой... за ним трехдневный долг. Если к вечеру не принесет деньги, придется ему работать из дома».

«В жопу эту гостиницу. Попытаю счастья на улицах города».

«Нет, не стоит... — Лейтенант делает паузу. — Пойдемте. До свидания».

Мужчина молча стоит за прилавком, неотрывно глядя то на сломанное чучело, то на журнал. Он не знает, что еще сказать.

«Я не помню, где мой дом».

«Ладно... — глубоко вздыхает лейтенант, — пойдемте. До свидания».

«Удачи».

«У меня нет дома».

«А здесь больше негде остановиться?»

«Можете поискать, но... профсоюз выдавил большинство предприятий, финансируя стачку. Так что проще всего вам уехать домой».

«Попробую».

Мужчина открывает рот, чтобы что-то сказать, но решает этого не делать. «Удачи».

Мужчина пригвожден этими словами к стойке. Он неподвижно смотрит на нее. Щеки его наливаются красным.

«За что я должен этому заведению?»

«Поглядим. — Он демонстративно переворачивает страницу журнала. — Три ночи по 20 реалов за ночь — это 60 реалов. Окно, которое вы уничтожили — эту дыру я первым делом увидел, когда пришел на работу, так что не отнекивайтесь! Это еще 40 реалов».

«Еще вы уничтожили половину бара — выпитого накопилось на 30 реалов. Больше вообще-то, но округлим до тридцати в благодарность за то, что вы в поте лица поддерживаете закон и порядок в Ревашоле. Итого 60 + 40 + 30 = 130 реалов. И да, реалы — это по-прежнему деньги».

«И что теперь?»

Он поворачивается к лейтенанту. «Мне жаль, но он должен заплатить. Иначе я не могу больше пускать его на постой. Если к вечеру у него не будет денег...» Он пожимает плечами.

«Офицер, быть может, вам лучше пока поработать из дома? Вы же живете в Джемроке, верно? Это недалеко».

«А здесь больше негде остановиться?»

«В смысле есть ли где еще увязнуть в долгах? Не думаю. Профсоюз выдавил большинство предприятий, финансируя стачку. Лучше поезжайте домой».

«Я не помню, где мой дом».

«Офицер... — Он морщит лоб. — Вам правда стоит поговорить об этом со своим участком — у меня в машине есть радио. Вызовите их, попросите помощи. Нам нельзя больше тянуть с расследованием».

Мужчина хочет что-то сказать, но решает этого не делать. «Удачи».

«В жопу эту гостиницу. Попытаю счастья на улицах города».

«Нет, право, не стоит... — Он морщит лоб. — Вам правда стоит поговорить об этом со своим участком — у меня в машине есть радио. Вызовите их, попросите помощи. Нам нельзя больше тянуть с расследованием».

«Попробую».

«Сожалею, что не смог помочь более деятельно. — Над очками лоб его морщится. — Вам стоит поговорить об этом со своим участком — у меня в машине есть радио. А с расследованием больше тянуть нельзя».

«У меня нет дома».

«Но что такое деньги?»

«Вы что, философ?»

«С самого пробуждения мне с трудом удается вспомнить даже самые базовые понятия».

«Деньги — это то, чем взрослые люди за всё платят. За номер в отеле, за... — он косится в журнал, — шесть бутылок „крепкого“ и девять пачек „Королевских Экстра“. В общем, мы их постоянно используем».

(Не показывать ему монеты. Они наши.)

Скрипя нейлоном, лейтенант Кицураги ищет что-то в карманах оранжевой куртки.