Разговор · Дальнобойщица

«Ну замечательно, — произносит лейтенант, качая головой. — Он узнал про Серость — и теперь говорит об этом со всеми, кого видит».

«Мы говорим о том, чтобы повернуть время вспять, Ким».

«Вижу, мы до сих пор занимаемся этой нелепой побочной задачей... — он вздыхает и поворачивается к женщине. — Мой напарник хотел узнать, работаете ли вы в сфере перевозок через Серость, уважаемая».

«Не хочу вас обидеть, но ваш напарник...» — она зажигает сигарету и втягивает струйку бело-серебристого дыма.

«Кажется, он немного кретин». Она выдыхает. Воздух наполняется сладковатым запахом.

República, сигареты без фильтра из Меска.

«Я не кретин, я детектив РГМ. Не называйте меня кретином».

«Кретин ты и есть. И ты меня тут задерживаешь — здесь, среди этого шума. Так что, если тебе больше ничего не нужно...» — она гасит сигарету и глядит куда-то вдаль.

Нет-нет-нет... ты никогда не узнаешь, как обратить время вспять, если не будешь с ней честен. Объясни, что с тобой происходит.

«Я очнулся после ночи обильных возлияний и не смог вообще ничего вспомнить про этот мир».

«Как Габриель Буэнгерро в Pergunte a Poeira, — кивает она и недобро улыбается. — Значит, ты моя полная противоположность. Я помню всё — даже то, что никогда не знала».

«То, что никогда не знали?»

«Ароматный ром на губах Габриеля после съемок. В автопарке. Розы в день коронации Франконегро. На большой лестнице Рэйла. Дымок из ствола охотничьего ружья, когда застрелили Долорес Деи».

Да, да. Это как раз то, что ты искал...

«Выражение ее лица — как оргазм. Рана у нее на груди. Моя рука в руке отца...» Она закрывает глаза, ее веки дрожат. «Только у меня никогда не было отца. И я никогда не стреляла в Наш светоч Долорес Деи».

«Передозировка радиации?»

«Героические дозы, xerife. Героические».

«Это звучит... чудесно».

«Внедрение мыслей? Смешение? Магистраль Граад-Катла? — смакует она слова. — Во всем этом есть какое-то чудо... грустное чудо. Но... сперва мне нужно было зарабатывать на жизнь. А теперь...»

«Когда видишь, как все растворяется, откатывается, как морской отлив, а потом возвращается сюда...» — она жестом показывает на площадь: сломанная конная статуя, тени машин в ночной темноте.

«Что мы делаем здесь? Тысячи лет, Габриель... Так быть не должно. Мы можем просто сдаться. Можем просто обратиться паром».

«Но что это?»

«Красота... это красота...»

Это максимум, чего ты можешь от нее добиться. Только формы и ощущения — никаких словарных определений или научных объяснений...

«На что она похожа? Серость?»

«Как смотреть ночью на океан. В темноту».

«И?..»

«Ты не видишь его, но знаешь, что он там. И что он большой — больше чего угодно. Больше, чем всё остальное вместе взятое».

«Как вы пересекаете ее?»

«В чреве воздушного корабля, за стальными окнами — чтобы не смотреть прямо в нее. Смотреть в нее не рекомендуется».

«То есть не на этом грузовике?»

«Нет... на таком же. На роллере. Они нынче все такие. Особые колеса, чтобы закрепиться на днище трюма», — она показывает на машины, сбившиеся в кучу, словно игрушки.

Колеса многоосных прицепов маленькие и круглые.

«Что вы при этом чувствуете?»

«Ничего. Пока все не начинается. Когда ты достаточно глубоко — тогда для меня... это как осень. Темно-серый и оранжевый, оранжевый цвет уличных фонарей и деревьев в электрическом свете. Пахнет тоже осенью. Пахнет отвратительно».

Ностальгия. Она забилась в кабину, ее трясет... Чудовищная ностальгия. По себе. По людям. Это невыносимо. Она обожает это.

«И последнее. Вы сказали, что мы все можем обратиться... паром?»

«Да».

Никаких подробностей.

Вот он, твой шанс. Спроси ее — это действительно возможно?

«Постойте... вы говорили, что обратить время вспять возможно — через Серость...»

«Xerife, того, что ты понимаешь, не хватит и на маленькую брошюру...»

«Тебе не нужно поворачивать время вспять. Оно уже бурлит в Серости. Когда прилив Серости поднимается, прошлое поднимается с ним. И когда-нибудь и то, и другое покроет весь мир. Вот и весь сказ».

«Вы говорите, что будущее станет прошлым...»

«Меня это полностью устраивает. Я не прочь обратиться паром. Я люблю пар...» — она набирает в рот облако дыма, а потом медленно выдыхает.

У этой идеологии есть название: энтрополизм. Вера и желание ускорить распространение Серости по всему миру, пока человечество не достигнет того, что адепты называют «состоянием покоя», — окончательного примирения прошлого, настоящего и будущего в вечном духе...

Тебе не нравится, как это звучит, шеф. Все по-настоящему классные вещи — здесь, в настоящем...

«Вы хотите сказать, что мы все утонем в собственном прошлом...»

«Хотите сказать, когда-нибудь я вновь обрету свою любовь».

«Если ты подождешь достаточно долго, то это будет куда больше, чем просто „любовь”... Это будет вся история... в виде пара».

«Я бы предпочел то, что есть у меня, а не у вас».

«Говорят, что есть точка — до которой я никогда не добиралась — в самых глубинах Серости. Если слишком сильно собьешься с курса на У41-А или в Краю Ломоносова... когда с каждым шагом ты оказываешься дальше от дома, в какую бы сторону ни шла».

«Это точка невозврата. Разум становится настолько переполнен прошлым, что происходит переворот, — она стряхивает пепел с сигареты. — Вместо того, чтобы записываться, воспоминания стираются. Приближаясь к некоему...» Она качает головой. «Неописуемому финалу».

«Может быть, ты побывал на Южном шоссе?» — она глядит на свою сигарету, которая почти догорела: так жадно ее проглотила. Потом смотрит на тебя...

«Южном шоссе?»

«Это история, которую рассказываем мы, сверхдальние — сверхдальние, xerife, а не дальнобойщики, — о тех дальних пределах неизведанной Серости, куда не добивают радиоволны. Где все стихает».

«И темно. И начинается процесс. Стирание. Километр за километром. В любом направлении. Южное шоссе — это дорога, с которой нет возврата».

«Через город проходило это чудное шоссе», — напевала она.

«По нему к местам знакомым проезжали люди все».

«Говорили, отдыхать я уезжала насовсем...» — отвечает она тихо.