Разговор · Зови-меня-Маньяна

«Да, это двух-с-половиной-метровый семенинский расист наверху, — показывает он на мост над воротами. — Просто пройди мимо него...»

Если все так просто, почему штрейкбрехеры просто не поднимутся по лестнице?

«Прекрати вести себя, как слизняк. Мне нужна твоя помощь — и немедленно!»

«Ну-ну, не горячись, — он прикладывается к своей фляге. — Я правда не тот, кого надо об этом просить».

«Почему это? Мне нужно пройти через ворота в порт. А тебе нужно меня пропустить!»

«Почему вы бастуете?»

«Хотим выторговать свою долю».

«Вашу... долю?»

«Ага», — говорит он, чрезвычайно довольный собой.

«Так дело не в жаловании, не в пенсиях?..»

«Нет, это все уже давно решено».

«Но сколько волка ни корми...»

«...ему все мало. Мне нравятся волки».

«А, хорошо. Экономика. Это я понимаю. Но поговорить я хотел о другом».

«И на какого размера долю вы рассчитываете?»

«Да на всю. Впрочем, пока что мы хотим, чтобы все портовые работники входили в правление компании и принимали участие в принятии решений».

Эти бунтарские речи выдают в нем коммуниста. (Чтобы не было разногласий: фактически, коммунизм — это стремление перебить всех богачей или сослать их в трудовой лагерь в юго-восточном Грааде. Но если ты коммунист, не говори этого вслух.)

«Похоже, ты не совсем понимаешь, как все работает. Правление крупной компании — это не демократический совет».

«Ну и говенный это совет, я тебе скажу. Кто-то должен его реформировать. Я, например, хочу смотреть в глаза толстосумам, когда принимаются решения».

«Да, толстосумы всегда готовы выпить все соки из простого человека».

«Видишь ли, порт и так приносит владельцам огромную прибыль. С этим никто не спорит. Они очень много получают».

«Так...»

«Да, видишь ли, в чем тут дело. Хозяином этого места может в мгновение ока стать какой-нибудь другой капиталист — даже не владея ни одним из зданий».

Он прикладывается к фляге. «Так почему же только у них должна быть возможность забирать все себе?»

«Я все равно не очень понимаю, ну да ладно».

«Слушай, если богачи постоянно нагибают бедняков, вообще не думая об их жизни и будущем, то почему бы и беднякам время от времени не нагибать богачей?»

«Да, наверное, это логично».

«Но тебе не кажется, что у владельцев порта есть на него право? Это ведь они обеспечили его существование».

«И ты думаешь, что тоже должен что-то получить?»

«Что-то я не очень понимаю».

«И реформировать его будешь ты, чтобы и себе кусок отрезать?»

«Ваш главный, Эврар. Что ты про него скажешь?»

«Думаю, что ты, раз уж с ним встретился, вполне способен составить свое собственное мнение, — пожимает он плечами. — По моему мнению, это способный организатор и хороший бизнесмен».

«Чем вообще занимается председатель профсоюза?»

«Это что-то вроде деревенского старосты. Он руководит всеми портовыми делами, договаривается с владельцами и прочими заинтересованными лицами. Присматривает за своими».

«Вы хотите сказать, он занимается коррупцией?»

«Святые небеса, ну а как ему не заниматься коррупцией? Видишь ли, мы живем в суровом и скверно организованном мире. И в этом мире...»

«...старик занимается коррупцией нам на благо, и мы это знаем. И даже ценим. Сам он не большой любитель роскоши».

«Ты прав. Это настоящий аскет».

«Ну ладно, согласен, он умеренный любитель роскоши. Но это его прерогатива. Никто не ждет показной святости от коррумпированного подонка. Это был бы обман и иллюзия».

«Кроме того, систем, где коррупции нет, в мире не существует. А морализм — самая коррумпированная из всех».

Ты мог бы сказать, что ты не такой... Но мешает история с дверью стукача.

У этого человека есть политическая теория — и сегодня она его не подвела.

«Стол у него показался мне довольно роскошным».

«Да, согласен, он умеренный любитель роскоши. Но это его прерогатива. Никто не ждет показной святости от коррумпированного подонка. Это был бы обман и иллюзия».

«То есть занимается коррупцией?»

«Да, ты прав. Так и сделаю». (Подвести итоги.)

«Он, наверное, сидит в своем контейнере в порту, так что отправляйся туда». Он поправляет берет.

«Похоже, ты изрядно времени потратил, размышляя над политической ситуацией».

«Ага. Ну, свободного времени у меня было достаточно». Он широко разводит руки, показывая внушительные размеры своего свободного времени. «К счастью, время всегда есть».

По выражению его карих глаз ты понимаешь: для него распоряжаться своим временем — самое важное в жизни.

Теперь все складывается — и то, как он отзывается об антистачниках, и вообще его манера держаться. Он — последователь появившегося 500 лет назад франконегрийского кодекса боядейро (переосмыслившего, в свою очередь, весперскую крутость).

Благородный земледелец или странствующий пастух. Верный себе, независимый в делах, преданный друзьям.

Может быть, я боядейро?

Нет.

Человек сидит на ограде, широко расставив руки, и кажется, что если он захочет, то может безо всякого труда развести их еще шире. Бесконечный поток времени.

Но...

Нет.

А что, если...

Если только...