Разговор · Рене Арну

«Рене — это всего лишь один человек. Нам нужна программа: вернуть всех стариков на рынок труда, мотивировать дедушек».

«Послушай... — он замолкает, словно не зная, что тебе ответить. — Мы можем уже покончить с разговором о моей будке?»

«Такая зависимость только еще больше ослабляет человека. Борись или умри — третьего не дано».

«Это вовсе не благотворительность. Не для меня...» — лицо старого солдата искажает гримаса боли. Кажется, что он хочет что-то добавить, но не может найти слов. Наконец, его глаза загораются, и он говорит:

«Там я отдаю всего себя. Я отрабатываю жалование». Он глядит в сторону своей будки и вздыхает. «Впрочем, ты прав, третьего не дано. Борись или умри».

Что-то в нем поменялось. Он вроде бы стал спокойнее.

«В том, чтобы собирать бутылки, нет ничего плохого. Я этим тоже подрабатываю». (Гордо продемонстрировать свой пакет для тары.)

«О, я вовсе не хотел сказать, что в этом есть что-то плохое, — быстро поправляется весельчак. — Я тоже этим занимаюсь. Все занимаются. Отличная подработка».

«Эврар все понимает. Большие люди должны заботиться о маленьких, и все должны работать вместе. Мне это нравится».

Лицо старого солдата искажает гримаса боли — словно он пытается поспорить, но не может найти слова. Наконец он открывает рот: «Мы можем уже покончить с разговором о моей будке?»

Он хочет спорить, не соглашаться — но чувствует, что у него нет на это права, раз он зависит от милости господина Клэра».

«Декоративная?»

«Площадка целую неделю была без охраны?»

«Я... видел здесь фотографию. На ней был ты — а кто девушка?»

Его лицо становится суровым, взгляд холодеет. «Она... никто. Это не твое дело, и я отказываюсь обсуждать свою личную жизнь с РГМ».

«Эта девушка — Жанна-Мари Бьюли, — говорит Гастон мягким голосом. — И она уж точно не никто».

«Я говорил, что не стану этого делать, но нашел вам новый буль».

«Видишь, Рене, я говорил, что он хороший парень, — усмехается Гастон. — Надо больше верить в людей».

«Благодарю за беседу!» [Уйти.]

«Ты знаешь что-нибудь о повешенном на заднем дворе „Танцев в тряпье”?»

«Я смог раздобыть сэндвич Гастона».

«Да, — говорит он нетерпеливо, — я здесь стоял и сам все видел. К чему ты мне это рассказываешь?»

Похоже, он взволнован и пытается себя контролировать.

«Послушайте, друзья! В эти отчаянные времена все люди — братья. Так давайте же все разделим эту трапезу». (Протянуть сэндвич.)

«НЕТ! — резко восклицает старый солдат. — Я не понимаю, чего ты хочешь добиться этой сэндвичной авантюрой, но мне уже это не нравится». Он скрещивает руки на груди.

«Все вот это... — показывает он на тебя, — очень непрофессионально. Можно подумать, что гражданская милиция — просто скверно организованное сборище головорезов и шутов. Еще раз — мне это не нравится».

«Мы не... офицер просто...» — лейтенант замолкает, не находя слов, чтобы оправдать твои сэндвичные выходки.

Надо было просто съесть его, и все.

«Ты представляешь организацию, эмблему, идею, — сбавив тон продолжает старик. — Ты должен это понять».

Видно, как много для него значат эти слова.

«Все, что ты делаешь, отражается на идее и на людях, которых ты представляешь. Когда мы, — говорит он, показывая на Гастона, — думаем о РГМ, мы думаем о тебе. Так пусть это будут приятные мысли».

«Да ладно тебе, я просто шутил».

«Мне совсем не смешно».

«Мне тоже, — лейтенант, кажется, устал от всей этой ситуации. — Вряд ли хоть кто-то смеялся».

«Очень смешно получилось, офицер, — он с энтузиазмом изображает смех. — Да, я повеселился».

«Невероятно, Гастон... Как тебе ходить-то удается, бесхребетный ты слизняк, — он качает головой. — Так что тебе нужно, полицейский?»

«Это просто твое мнение».

«Нет, это не так. Он совершенно прав, — качает головой лейтенант. — Мне это не нравится, и я совершенно уверен, что никто из вашего участка этого бы тоже не одобрил».

Абсолютно никто.

«Что ж, господа, — спокойно обращается к старикам лейтенант, — если у моего напарника нет больше вопросов, то мы пойдем».

«Верно, — кивает старый солдат, сжимая кулаки. — И я делюсь им с тобой, чтобы ты мог стать лучше...»

«Офицер, — вмешивается второй, — давайте не будем отвлекаться на неприятные вещи. Я знаю, что вам было что-то нужно от старого Рене или от меня. Давайте лучше поговорим об этом».

«Я, пожалуй, пойду. Настанет день, и мы все позабудем о случившемся». [Уйти.]

Уже забыли, офицер.

«Ты прав. Мне следовало об этом подумать».

«Да... что ж... — видно, как лейтенанту неловко, — давайте просто оставим случившееся позади и учтем это на будущее».

«Хорошо. Мы живем, учимся и движемся дальше, — согласно кивает старый солдат. — Сделанное забыто. А теперь скажи, что старый карабинер может для тебя сделать?»

«Нет-нет-нет, офицер! Рене сам не понимает, что несет», — вмешивается весельчак.

Он беспокоится о том, что может случиться, если его закоснелому в своих убеждениях партнеру будет позволено свободно выражать мысли.

«Давай же символически разделим это кушанье — как два истинных ревашольца. За Ревашоль!» (Отдать половину сэндвича Рене и съесть свою половину.)

«Что? Нет! — ахает он, и кажется, что вот-вот расплачется. — Этот злыдень старый и вкуса-то не чует, только еду переводить...»

«Молчать! — рявкает он на Гастона и поворачивается к тебе. — Раз дело в этом, я символически принимаю ваш искренний дар». Он съедает половину сэндвича за два выверенных укуса и кивает: «За Ревашоль».

Потребление пищи для него — чисто механический процесс. Он не наслаждается им, а просто выполняет рутинные действия и возвращается к прежним делам.

Как машина.

Старик выглядит совершенно сломленным, наблюдая, как вы с Рене скрепляете свой мужественный союз посредством его кулинарного шедевра.

Его осторожная натура не позволяет ему высказать свои возражения вслух, но он навсегда запомнит оскорбившего его полицейского — в этом ты можешь быть уверен.

«Славно вы вывели из себя этого пожилого человека, офицер, — говорит лейтенант, нахмурившись. У него недовольный и нетерпеливый вид. — Теперь он наверняка будет тепло отзываться от РГМ».

На самом деле, он не видит в этом ничего хорошего. Ты его разочаровал.

«Ты заслуживаешь его больше, чем кто-либо еще». (Протянуть сэндвич Рене.)

«Так вот это во что вылилось? — говорит он, забирая сэндвич. — Гастон — жалкая крыса, я всю жизнь это знал... Но чтобы сотрудник РГМ издевался над стариком? Отбирал его еду?!»