Разговор · Томми Ле Ом

По старой привычке он прищелкивает пальцами, когда тебя видит, — но тут же останавливается, вспомнив, что он наделал. Он не хочет с тобой разговаривать.

Ни сегодня, ни завтра, никогда.

«Торчу под дождем в заторе, дружище. Ну а у тебя что нового?»

«Я передумал насчет твоей подружки, рулевой дамы...»

«Что? — поднимает он голову. — Но я же сказал тебе, что мы с ней друзья. Пожалуйста... пожалуйста, не заставляй меня сдавать ее, детектив. Найди кого-нибудь еще. Тут куча водителей».

«Значит, ты не против, если ее сдадут другие? Ты просто свои руки марать не хочешь?»

«Слушай. Я не хочу становиться палачом. Но и рыцарем быть не желаю. Я просто хочу спокойно спать по ночам. Ну и немного славы мне тоже не помешает».

«Она подозреваемая, и ты должен мне сказать, где она. Иначе я не смогу закончить расследование». (Вынудить Томми.)

«Я... я думал, ты не такой полицейский», — он смотрит тебе в глаза, и что-то ломается у него внутри.

Он понимает, что ты использовал его дружелюбие и доброе расположение в своих целях.

Не забывай: ты все это делаешь для большого расследования. Это важно. Расслабься. Спрашивай.

«Где находится рулевая дама?»

«Вот», — он достает из кармана брелок с ключами, глядит на них и отдает тебе. Молча.

Это ключи от грузовика. Тонкая работа. Похоже, там стоит замок с цепью.

Он отдает ключи тебе. «Ее грузовик остался здесь. Вон там, за статуей Филиппа, — машет он рукой в сторону памятника. — Зеленая кабина. Это ключи от двери. Вот и всё, что я знаю».

«Когда она пропала?»

«В прошлую пятницу», — он моргает, и взор его становится наполовину пустым.

«Что-нибудь еще? Не знаешь, где она сейчас?»

«Нет. Я не знаю».

«Еще один вопрос — кое о чем другом».

«Нет. Сейчас мне надо поразмыслить. Помолиться о прощении грехов. Иди, осматривай кабину, — добавляет он тихо. — Надеюсь, то, что ты там найдешь, хоть кому-то поможет».

«Сожалею, что мне пришлось это сделать».

«Не сомневаюсь».

А ему жаль, что не вышло быть, как он хотел, хорошим человеком. Это его последняя реплика, его месть миру».

«Спасибо. Что ж, я пойду в кабину». [Уйти.]

«Идем, Ким». [Уйти.]

Прежде чем уйти, Ким поворачивается к мужчине. «Спасибо за сотрудничество, уважаемый. Я понимаю, что это было нелегко. Но вы поступили правильно».

«Ты не думаешь так на самом деле».

«О нет, думаю. Если бы не думал, то не служил бы в РГМ. Берегите себя, уважаемый».

«Когда она пропала?»

«В прошлую пятницу», — он моргает, и взор его становится наполовину пустым.

«И как ключи оказались у тебя?»

«Она сама мне их отдала. Потому что доверяла... Попросила отогнать грузовик, если пробка рассосется. Иначе...» Он не заканчивает фразу.

«Иначе другим шоферам придется отбуксировать его с дороги — или вскрыть кабину». Он кивает.

А если они попадут в кабину, то что там найдут? Что-нибудь обличающее?

Иначе другим шоферам придется вскрыть кабину, чтобы убрать грузовик с дороги. А что они найдут в кабине? Что-нибудь обличающее?

«Ну хорошо. Оставим пока это дело». (Найти другой способ.)

«Спасибо, дружище! — Шумный вздох облегчения. — Ох... я так себя чувствую, что хоть курить заново начинай. Да и с текстами, наверное, помогло бы».

«Поставь себя на мое место. Мне это нужно и для другого расследования. Это важно. Я не могу его провалить».

«Ну ты же не станешь вышибать себе мозги, если все же провалишь его, верно? Потому что она-то уже на краю, дружище».

«Я бы не был так уверен, Томми».

Только представь себе — взрыв! Взрыв звезд. Прощай, мир людей, денег и машин...

«Ну хорошо. Еще раз оставим это дело». (Найти другой способ.)

«Уф! У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло... — вздыхает он с облегчением. — Да уж... тут хоть курить заново начинай».

Он поэт. Выдай ему свой лучший стих.

Погоди-ка, тут что-то есть. Задвинуто в пыльный угол. Начинается так...

«У зеркала всегда температура нулевая. Как лед по венам. Отражение — рентген.».

«Ого! — он подается к тебе, в глазах горит интерес. — А что дальше?»

«Словно потир, что принимаешь на причастии безмолвном».

«На причастии безмолвном... Сильно», — слова, кажется, заворожили его.

«Где, изумленно рот раззявив, меняешь личность, никогда не бывшую твоей».

«Ни хрена себе, — восклицает он, не в силах сдержаться. — Вот это ништяк тема. Сам сочинил?»

А сочинил?

А может, выучили в школе? Но неважно: никто обратного не сможет доказать. Скажите «да» — вы заслужили поощренье.

«Я лишь сосуд для своей музы».

«Верно. Но на самом деле... давай без этого. Вещь сильная — и мне правда хочется узнать, твоя ли она».

«Я думаю, что автор — настоящий поэт. А я просто выучил наизусть».

«Это неважно. Хороший стих. Вижу, ты не так уж плох — для копа».

«Для копа?»

«Они, знаешь ли, чаще сражают кулаками, чем стихами. И уж точно от них не дождешься честности в стихотворении».