Разговор · Тьяго

«Сложно сказать. Думаю, я пришел сюда как строитель еще в те времена, когда меня волновало материальное. Здесь, наверху, я осознал, в чем истинное предназначение церкви...»

«С тех пор я провел здесь много времени. Теперь прошлое ничего для меня не значит, чувак. Оно мне не принадлежит».

Хм-м-м... Значит ли это, что он был свидетелем полицейской облавы?

«Что произойдет, когда ты припадешь к „проколу“?»

«Я сгорю, но не исчезну — я наконец приду в то состояние, в котором пребывал этот мир до начала реальности».

Немного напоминает поведение замещения, да? Ты ведь кое-что знаешь о таких вещах...

«Я по-прежнему не понимаю, что ты делаешь в церкви».

«Я сераф, дружище. Я пою во славу Матери».

«Но какой смысл петь ей песню, если она Матерь Тишины?»

«Я не имел в виду пение в буквальном смысле, — смеется он. — Мы же все-таки говорим о Матери Тишины. Это пение горящего сердца...»

«Ты, наверное, думаешь: „Но огонь ведь потрескивает!“ Нет, дружище, это потрескивает сгорающий материал. Само по себе пламя бесшумно».

(Кивнуть.) «Пение — это хорошо. Всем нужно время от времени петь».

«А мне ты можешь спеть? Спой мне что-нибудь».

«Если ты вдруг подумал, что я поклонник мариетти, то это не так. Моя песня столь же беззвучна, как сама Матерь».

«Мариетти» — это мескийская музыка и танец, который обычно танцуют на всякого рода празднествах, особенно на свадьбах. Это традиционная народная музыка, поэтому она так очаровательно затейлива.

Он на мгновение потерял хладнокровие. Видимо, ты его все-таки задел.

Погоди-ка, он же сказал, что не помнит ничего из своей мескийской жизни. Почему же он вдруг помнит это?

Он непоследователен, просто прими это. Этот человек явно выжил из ума.

«Я имел в виду пение горящего сердца... Ты, наверное, думаешь: „Но огонь ведь потрескивает!“ Нет, дружище, это потрескивает сгорающий материал. Само по себе пламя бесшумно».

«Ты же сказал, что не помнишь, что такое быть мескийцем».

«Воспоминания приходят... вспышками». Он на секунду задумывается. «Когда что-нибудь их вызывает... Иногда они даже начинают обретать прежнее значение. Кажутся важными. Но потом, хвала Матери, воспоминания снова уходят».

«Похоже, тебя это расстраивает. Но ты же сказал, что не помнишь своего прошлого».

Он вздыхает. «Воспоминания приходят... вспышками. Когда что-нибудь напоминает мне... Иногда некоторые вещи даже начинают снова казаться важными. Действительно важными. Но потом, хвала Матери, воспоминания снова уходят».

«Прости, это было грубо с моей стороны».

«Дружище, это больше не имеет значения, — вздыхает он. — Не имеет значения».

«У тебя с пением связана какая-то трагедия?»

«Может и да, — вздыхает он. — Это больше не имеет значения».

«Я недавно просто взорвал зал своим пением».

«Поздравляю, чувак. Но ты должен понимать, что твои достижения не сделают тебя счастливым и любимым, как бы тебе того ни хотелось, — el vino поработило тебя».

«Если бы ты подчинился Матери, восславил ее пением горящего сердца, ты освободился бы от эгоистичных устремлений».

«Недавно у меня тоже произошла трагедия, связанная с пением».

«Источник твоих страданий — el vino. Оно оставляет тебя один на один с твоим эгоизмом. Вот в чем твоя трагедия, чувак».

Не акцентировать на этом внимание.

Тебе вовсе не обязательно делиться своим позором.

«Это твой шарф тут валяется?» (Показать ему красный шарф, который ты нашел.)

«Думаю, был моим когда-то давно... — Он смотрит на красный зимний шарф в твоих руках. — Мне пришлось сбросить это, словно кожу, чтобы стать ближе к центру тишины. Можешь забрать себе, мне он больше не нужен».

Он лишь помешал бы ему лазить под крышей.

Вообще-то шарф выглядит довольно элегантно.

«Это то, что ты называешь „серафическим существованием“?»

«Так и есть, дружище. До тебя начинает доходить. Да, видишь ли, я своего рода сераф для Матери. Я пою во славу ее».

«Ты что, только что спустился из-под купола церкви?»

«Так и есть, дружище».

«Ладно, я хочу еще кое о чем спросить».

«Ты человек? По твоим повадкам не скажешь».

Он усмехается. «Человек. По крайней мере частично, дружище... Пока любовь Матери окончательно не сожжет грубые черты этого тела».

«Частично»? Что он имел в виду?

Сынок, тело можно считать грубой материей только пока оно не развито. Для того и требуются тренировки.

Не знаю. Мне кажется, в этом что-то есть.

А дальше что? Ударишься в сыроедение? Ты меня разочаровываешь.

«Ты боядейро?»

«Боядейро? Нет, дружище. Я такими делами не занимаюсь. Теперь вся суть в том, чтобы отдаться во власть Матери».

«Я считаю, тело — это прекрасно! И я не хочу, чтобы мои черты кто-то сжигал!»

«Это все потому, что ты насквозь пропитан Ал-Гулем, бро. Из-за него ты такой тяжелый и приземленный. Это он обманывает тебя, заставляя думать, что это хорошо».

«Если бы ты покорился Матери — ну, типа, познал вкус „серафического“ существования — ты бы уже не захотел возвращаться к прежней жизни».

«Ты не похож на местного».

«Ты что, мескийца никогда не видел, el idiota? Нас в Ревашоле на удивление много...»

«И это очень хорошо! Этническое разнообразие благотворно сказывается на экономике».

«Вряд ли я вношу хоть какой-нибудь вклад в экономику, дружище», — смеется он.

«Мескийцы? Кто это?»

«Знаешь, я теперь уже и сам не уверен». На мгновение он задумывается. «А вообще это и не важно».