«Ну что, перформанс закончился? Хорошо. Чем я могу вам помочь?»

«Серьезно?»

«Конечно нет. Эврар невероятно любит взятки. Подозреваю, по его венам течет не кровь, а какая-нибудь вязкая липкая жижа.

Если проколоть его чем-нибудь острым, эта жижа наверняка вытекла бы наружу. Может, ножом? Нет, рапирой!

«Да, очень похоже на Эврара».

«Это самый ужасный взяточник, которого мне доводилось встречать. Притом что моя работа подразумевает взаимодействие именно с такими личностями. Если уж и есть кто-то еще более продажный и склонный к кумовству, так это его брат-близнец Эдгар».

«Да, мне уже доводилось слышать про этого Эдгара».

«Вы его видели?»

«Давайте лучше сменим тему».

«Нет».

«Эдгар выглядит точь-в-точь, как его брат, не считая синдрома ленивого глаза. И разговаривает он абсолютно так же. Как только у одного из братьев заканчивается срок председательства, в должность вступает второй».

«Таким образом они обходят ограничения срока службы: всего лишь небольшая рокировочка. Одному богу известно, сколько средств, предназначенных рабочим, они присвоили, придя к власти».

«А что вы можете сказать про сам профсоюз, не принимая в расчет братьев Клэр?»

«Когда-то, лет двадцать назад, профсоюз дебардёров был совершенно обычной организацией. Должно быть, было очень непросто добиться создания такой организации в рамках Закона о торговле в условиях чрезвычайного положения, однако им это удалось. Это вызывает уважение».

«Идеальный вариант организованной рабочей силы, как говорят они сами. Затем в местном подразделении произошла какая-то история с выборами. Братья Клэр пришли к власти и превратили профсоюз в... как вы это называете, детектив?» Она задумывается в поисках подходящего выражения."

«В банду, — лейтенант лаконичен. — Сейчас дебардёры — это преступный синдикат. И, к сожалению, мы вынуждены с ними сотрудничать».

«Вы на удивление откровенны, детектив, — кивает она. — Компания пыталась найти компромисс, но, боюсь, поблажки и уступки только раздразнили аппетит братьев Клэр». Она поворачивается к тебе.

«Могу я поинтересоваться, что вы думаете по этому поводу? Мне очень любопытно, к тому же, я люблю поговорить, — поясняет она. — Что вы можете сказать о профсоюзе дебардёров?»

«Чудовищная пиявка, которая высасывает жизнь из Ревашоля».

«Или банда, — кивает она. — „Уайлд Пайнс“ вот уже двадцать лет приходится иметь дело с этим преступным синдикатом. Только сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит».

«У меня еще не сложилось определенного мнения по этому вопросу».

«Как скажете».

«Банда социалистов».

«Спасибо за столь откровенный ответ, — кивает она. — К сожалению, „Уайлд Пайнс“ вот уже двадцать лет приходится иметь дело с этим преступным синдикатом. Только сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит».

«Это эффективная защита прав местных рабочих».

«Почему вы так считаете?» — спрашивает она. Ее тон не выражает ничего, кроме любопытства.

То, что она называет „коррупцией“, на самом деле лишь категория эстетики.

«Это трудяги, которые выполняют свою работу. Ну, подумаешь, пара взяток...»

«Ха! — Она откидывает волосы назад. — Истинный приверженец левой идеологии. О чем вам еще рассказать?»

«Профсоюз объединил довольно разношерстную публику: тут и пиявка Эврар, и Головомер. Отличная компания, мне нравится!» (Подмигнуть.)

«Ну что ж... — Она смотрит на залив, пытаясь подобрать слова. — Полагаю, такая точка зрения тоже имеет право на существование. Эта организация объединила интересных людей, какими бы подлецами они при этом ни были. Но достаточно об Эвраре... Я могу вам еще чем-нибудь помочь?»

«Похоже, они всем сердцем за Ревашоль. Я сам такой! А остальные пусть идут лесом».

«Ха! — она громко смеется. — Полагаю, вы действительно такой, детектив. Всем сердцем за Ревашоль. Но достаточно об Эвраре... Я могу вам еще чем-нибудь помочь?»

«Разговоры о категориях эстетики — привилегия правящего класса. Большинство людей не тратят время на разговоры, они просто пытаются выжить».

«Я услышала вашу точку зрения», — на этих словах она умолкает. Гусиные лапки морщин в уголках ее глаз становятся глубже. Женщина смотрит на город позади тебя, затем переводит взгляд на побережье. «Но достаточно об Эвраре... Я могу вам еще чем-нибудь помочь?»

«Вернемся к разговору о забастовке».

«Что? Их еще и двое?»

«Да. Эдгар выглядит точь-в-точь, как его брат, не считая синдрома ленивого глаза. И разговаривает он абсолютно так же. Как только у одного из братьев заканчивается срок председательства, в должность вступает второй».

«Он что, настолько ужасен?»

«Эврар — герой рабочего движения».

«Не может быть, чтобы он был настолько ужасен».

«Ну не такой уж он плохой».

«Вы так говорите, словно готовы проткнуть его рапирой».

«Боже, конечно же нет! Мы нормально ладим... Хотя после ваших слов я не могу избавиться от этой картины: черная патока... сочится по его двойному подбородку...» Она умолкает и улыбается.

Промолчать.

«Вы ведь на самом деле так не думаете, правда?»

«Какие требования они выдвигают?»

«Да повсюду же эти листовки, плакаты... Как там было написано? Ах да...»

«КАЖДЫЙ РАБОЧИЙ — ЧЛЕН ПРАВЛЕНИЯ!»

Большинство рабочих, скорее всего, даже не понимают, что это значит.

«Похоже, они не имеют ни малейшего понятия о том, как делаются дела».

«В защиту этого лозунга можно лишь сказать, что был еще один — „ТРЕБУЕМ ДЕМОКРАТИИ“, — довольно унылый по сравнению с „КАЖДЫЙ РАБОЧИЙ — ЧЛЕН ПРАВЛЕНИЯ!“».

«Большинство из них, скорее всего, даже не понимают, что это значит».

«К счастью, они его пояснили. Каждый раз, когда „Уайлд Пайнс Груп“ принимает решение — любое решение, — требуется подпись каждого из 2200 рабочих терминала в Мартинезе».

«Просто чтобы вы поняли: речь идет лишь об одном из двадцати двух терминалов, принадлежащих „Уайлд Пайнс“. То есть они хотят главенствовать не только в компании, но и над 72 000 сотрудников „Уайлд Пайнс Груп“».

Наверняка это лишь начальные требования, чтобы поторговаться.

«Рабочие не могут быть королями. Только король может быть королем».

«Вполне может быть и так. Не мне решать, кому быть королем. Но с точки зрения переговоров, начало не слишком радужное».

«Что вы собираетесь делать?» (Продолжить.)

«Не знаю. Сначала я, само собой, предположила, что это было лишь приглашение к переговорам, демонстрация жесткой позиции, немного даже с издевкой. Однако за этим ничего не последовало, лишь тот же абсурдный лозунг, который они повторяют снова и снова...»

«А теперь, как я понимаю, к этому добавился еще и самосуд. За „Танцами в тряпье“... Ужасная ситуация, хуже не придумаешь».