«Снова?! Мать твою так, поверить не могу...» Он качает головой — кажется, ему и правда не…

«Снова?! Мать твою так, поверить не могу...» Он качает головой — кажется, ему и правда не верится.

Что-то странное есть в этом мужчине. Разобраться.

«Теперь ты ответишь на мои вопросы?»

«Нет», — спокойно отвечает он, продолжая на тебя смотреть.

«Почему?»

«Потому что это не моя работа. Почему бы тебе не вернуться к своей и не раскрыть это ебучее повешение».

«Если не хочешь отвечать на вопросы, может, хочешь послушать, как я говорю всякое?»

«Вот знаешь, нет, я не хочу слушать, как ты говоришь всякое».

«Брось, Жан...»

«Ладно. Говори всякое. — Тон его становится не таким напряженным. — Хочу послушать, как ты говоришь всякое».

Слыхал? Он хочет, чтобы ты говорил всякое. Что всякое ты знаешь? Говори!

Внезапно — из ниоткуда — у тебя в голове вспыхивают мысли, связанные с делом!

«Короче, есть человек, которого застрелили и повесили. Возможно, застрелил как раз тот человек, который изобразил повешение».

«Прикрытие — и его устроил сам преступник? Логично».

«Ну так! Но каков мотив?»

«Вам неизвестен мотив? Тогда двойное прикрытие — это как-то подозрительно удобно».

«Ага... эй, а почему я тебе все это говорю?»

«Не знаю... почему?» Он странно на тебя смотрит.

«О господи, это не всё... — Он, кажется, не может поверить. — Ты еще чего-то хочешь... чего?»

Тебе будто примерещилось, что это было бы хорошей интеллектуальной разминкой — и могло бы к чему-то привести. Как будто привычка? Странно...

Кто знает, почему мы делаем всё что делаем. Почему-то тебя успокаивает обсуждать идеи с мужчиной в очках. Будто ты когда-то это уже делал.

А знаешь что? Это, наверное, потому что он качок. Выглядит так, будто тренит по миллион часов в сутки.

«Короче, тут есть мужик, его застрелили, а потом якобы повесили — но, возможно, застрелили как раз те же, кто и повесил».

«Понял. Ладно. Но каков мотив?»

«Что-то прикрыть?»

«Я бы предположил именно это, да».

«Вполне возможно... эй! А почему я тебе все это говорю?»

«Та, что, возможно, его застрелила — подозреваемая, инсценировавшая повешение, — мы не можем ее найти».

«Ну... а где вы ее искали?»

«Ну да... эй, а почему я тебе все это говорю?»

«Мы думаем, что она может быть на побережье».

«К западу? Не повезло. Там всё разбито бомбардировками. Много укрытий...»

«У меня тут небольшая проблема. Повешенный до сих пор там висит. Я по-прежнему его не снял».

«Да что ты говоришь, Маллен. Я отсюда запах чувствую. Весь город провонял».

«Мы над этим работаем... возникли осложнения».

«Стоп — а может, ты поможешь?»

«Я бы рад — да очень занят: съебываюсь и не порчу твой стиль. А это, понимаешь ли, может его испортить. Если я помогу».

«Хм... а почему я тебе все это говорю?»

«Короче, я расследую дело. Оказывается, тут мужчину застрелили и повесили...»

«Думаешь, его повесили, чтобы прикрыть реальную причину смерти?»

«В сущности — да».

«Ладно. Ну...» Он поправляет светлый парик... кхм. То есть волосы. Поправляет волосы.

«Блин, а почему я тебе это говорю?»

«Короче, я расследую дело. Тут повесили мужчину».

«Так... известно, кто его повесил?»

«Блин, а почему я вообще тебе это говорю?»

«Пока нет».

«Ага, оно и заметно».

«Давай тогда о чем-нибудь другом».

«Либо... ЛИБО... — воздевает указательный палец мужчина в очках, — мы можем вернуться к своей работе. Это было глупо...»

«А ты разве не обязан?»

«Нет».

«Не будь у меня клинической депрессии, я бы сейчас расхохотался. — Веселым он не выглядит. — Но давай скажу тебе нет».

«Хорошо».

Мужчина в очках кивает.

«Ты какая-то знаменитость, что ли?»

«Не знаменитее тебя, суперзвезда», — отвечает он без тени иронии.

Это все еще ирония.

«Вот он, час славы! Весь мой тяжкий труд не пропал даром — я знаменит!»

«Еще как! А труд ведь и правда был очень тяжкий, не так ли?»