Разговор · Внушение

«Захватывающее дух эволюционное преимущество. Быть может, хватит на сегодня спекулятивной биологии?»

«Так и знал! Ким, ты не человек!»

Он смотрит на Лену с выражением, в котором отвращение смешивается с изрядным раздражением. «Вы сбиваете его с толку».

«Только не поймите меня неправильно. В повседневной речи слово „человек“ используют не как научный термин. Во всех практических смыслах тебя можно считать человеком...»

Она сердечно смотрит на лейтенанта. «...Хотя у солийцев есть некоторые отличительные характеристики — если можно так выразиться, альтернативные преимущества».

«Да, преимущества вроде более слоистой фактуры солийской ушной серы. Слыхал. Мало что так вселяет веру в свой вид, как спекулятивная эволюционная биология. Может, на сегодня хватит?»

«Хех, вот поэтому в нашем дуэте инициатива всегда на мне — да, Ким?»

Он смотрит на тебя с изумлением и искренней жалостью. «Начинаю думать, что лучше бы мне взять ее на себя».

«Только не поймите меня неправильно! Я не пыталась сказать, что солийцы хуже нас. Во многом, — она поворачивается к Киму, — вы даже лучше. Например, в отличие от нашей, ваша ушная сера не имеет дурного запаха».

«У этого явления есть название, знаете ли. Расизм».

«Я не пыталась сказать, что солийцы хуже нас. В чем-то они даже лучше — у каждого вида есть свои сильные и слабые стороны».

«Добрая зеленая обезьяна тоже в чем-то лучше нас — люди редко проявляют такую же доброту, как она».

«Хотя доброта, конечно, эволюционным преимуществом не является...»

«То есть... Ким не человек? Так и знал!»

«В повседневной речи слово „человек“ используют не как научный термин. Со всех юридических и этический позиций твой напарник — такая же личность, как и ты, так что вполне справедливо считать его человеком».

«Хм».

«Кое-кто сказал бы, что и добрую зеленую обезьяну правильно считать человеком — особенно если вспомнить, как человечно она себя ведет. Но я без полной информации не смею составлять мнение».

«Да нет, я уверен, что Ким ни в каком смысле слова не человек».

«Ты о чем?»

«У него будто нет недостатков. Не бывает столь идеальных людей».

«Гм... — задумывается она. — Кое-кто сказал бы, что и добрую зеленую обезьяну правильно считать человеком — особенно если вспомнить, как человечно она себя ведет. Но без полной информации я не смею составлять мнение».

«Почему вы не знаете больше?»

«Эта обезьяна очень пуглива. Она предпочитает наблюдать за людьми издалека и показывается лишь тогда, когда ее вмешательства требует спасение жизней. Никому из ученых не удалось ее выследить — даже Мореллу. Она такая загадочная! Больше не смогу рассказать».

«Вы сами когда-нибудь пытались отыскать добрую зеленую обезьяну?»

«Муж пытался — но она очень пуглива и показывается лишь тогда, когда ее вмешательства требует спасение жизней. Никому из ученых не удалось ее выследить. Она такая загадочная! Больше не смогу рассказать».

«Люди вроде него, которые отличаются... им тут просто не место».

«Гм... Не уверена, зайка, что согласна с тобой. Как бы то ни было, кое-кто сказал бы, что и добрую зеленую обезьяну правильно считать человеком — особенно если вспомнить, как человечно она себя ведет. Но без полной информации я не смею составлять мнение».

«Он крут как скала. Глыба, а не человек».

«И, конечно, его вид хуже нашего».

«Мы же вроде договорились об одном криптиде, зайка».

«Но, но... это настолько интереснее моей настоящей работы!»

«Ваша работа, должно быть, утомительна. Ладно, еще один или два...» Она широко улыбается.

«Криптид у тебя на ручке зовется добрая зеленая обезьяна».

«Ее видели в Южном Сафре во время войны. Она заходила по ночам в бункеры и лечила раненых солдат слюной».

«Из криптидов этот нам таксономически ближе всех. То же семейство, другой вид».

«Всего парочку. Пожалуйста, Лена? А?»

Она широко улыбается. «Не могу отказать».

«Ну, криптид у тебя на ручке зовется добрая зеленая обезьяна».

«Да! Это добрая зеленая обезьяна. Не то военная байка, не то неисследованный вид из рода homo».

«Какой криптид самый большой?»

К тебе придвигается лейтенант. «Эй, вы обещали спрашивать только про одного криптида».

«Да, ладно, вернемся к делу». (Было бы низко предать свое обещание.)

«Рад, что вы так считаете, — одобрительно кивает он. — У нас есть здесь еще дела?»

«Но Ким... неужто ты сам не хочешь еще послушать про криптидов?»

Лейтенант задумывается.

В нем что-то ломается.

«К черту. Давайте криптидов. Жгите».

Она улыбается. «Ну, самый большой криптид — это, конечно, монструозный коконурский великан».

«Великан живет в самых засушливых частях необъятной пустыни Коко-Нур в Южной Самаре, озаряя пустоши странным сиянием».

«И насколько же велик этот великан?»

«Точно не установлено. Он будто чудовищная гора, что выходит из-за горизонта и закрывает почти треть поля зрения».

«Брехня, — встревает лейтенант. — Таких крупных животных не бывает. Это мираж».

«Тем-то он и примечателен — вид, обитающий на краешке научных принципов. Видимо, коконурский великан — крупнейшее животное, возможное на планете».

«Понимаешь, есть пределы тому, какого размера живое тело способна поддерживать экосистема. Есть мнение, что этих монструозных размеров существо достигает благодаря гравитационной аномалии под пустыней Коко-Нур».

Супер. Это просто заебись. Надо еще.

Гравитационная аномалия? Тащусь. Прям тащусь от вот этого всего паранаучного.

«Он опасный?»

«Местные поверья называют сияющего колосса Коко-Нура дурным знаком. Кто-то говорит, это фата-моргана; другие — что фатум и горе».

«Стоп... каким странным сиянием?»

«Может, мираж... или психогенная люминесценция». Дальше она не поясняет.